…Воспитанный и подготовленный своим командиром, там, в бою, выявился во всем своем величии бесстрашный русский юноша, инстинктивно восприявший свой высший долг гражданской жертвенности. Безропотно переносил он тяготы и лишения крестного пути. Он не убоялся смерти ради торжества им осознанной идеи. Разве не величием прозвучали слова умирающего мальчика, Кости Проценко: «Исполнил ли я теперь свой долг перед родиной?...»
А сколько таких примеров безграничной самоотверженности остались незамеченными! Их тысячи и тысячи! И на вопрос: выполнила ли русская молодежь свой моральный долг в тяжкие дни России - ответ один: содеянный ею подвиг был превыше ее сил».
Деникин писал: «…история отметит тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею. Добровольцы были чужды политики, верны идее спасения страны, храбры в боях и преданы Корнилову. Впереди их ждало увечье, скитание, многих – смерть; победа представлялась тогда в далеком будущем…»
Добровольцы были одиночками. Не имея жалованья, достаточного обмундирования и оружия, они отстаивали свои идеалы единственным, что имели: своей жизнью. Попадая в руки большевиков, они подвергались перед смертью нечеловеческим мучениям, изуродованные тела находили потом их товарищи. Зная зверства большевиков, раненые Добровольцы кончали жизнь самоубийством, чтобы не попасть в их руки. При всем этом Корнилов приказывал ставить караулы к захваченным большевистским лазаретам, дабы оградить раненых красных от мести Добровольцев, чьи друзья и родственники приняли мученическую смерть от большевиков. «Милосердие к раненым – вот все, что мог внушать он в ту грозную пору…» - писал Деникин.
В начале 1918 г. красные стали подступать к Ростову. Казачество в ту пору еще не знало, что такое большевизм. Уставшие от войны казаки, возвращаясь с фронта, разбредались по своим куреням, вместо того, чтобы защищать родной Дон от смертельной опасности. А иные и вовсе пополняли ряды большевиков, становились под знамя борьбы с «калединщиной» и «корниловщиной». 8 февраля Корнилов подписал приказ об оставлении Ростова и уходе армии на Кубань.
Узнав об этом и понимая безнадежность положения Дона, А.М. Каледин сложил полномочия Войскового атамана и застрелился. «От болтавни Россия погибла», - таковы были его слова на последнем правительственном совещании.
22 февраля 1918 г. Добровольческая армия оставила Ростов. Начался легендарный Первый Кубанский (Ледяной) поход. «Это была самая замечательная армия, которая когда-либо существовала в Европе... – писал генерал Алексей Александрович фон Лампе. - Она состояла исключительно из добровольцев, которые влились в ее ряды, минуя тысячи опасностей, так как на всех железных дорогах России большевики внимательно следили за теми, кто ехал на юг, при малейшем подозрении извлекали из вагонов каждого и после величайших мучений убивали их. Никто никогда не сможет сосчитать, сколько русских патриотов в те дни заплатили своею жизнью за попытку прийти на помощь своей родине. Большинство из них, в том числе и генерал Корнилов, оставляли где-то за собою свои семьи, чтобы их более никогда не увидеть. Все они были без всяких средств, без копейки денег, без белья и без какого-либо намека на военную форму, наличие которой на этом пути могло для них иметь тяжелые последствия. Во главе этой «армии», которая насчитывала в своих рядах до 3000 человек, то есть, менее, чем пехотный полк военного времени, стояли два Верховных Главнокомандующих бывшей русской армии: генералы Алексеев и Корнилов и один главнокомандующий армиями фронта - генерал Деникин. В ее рядах, рядом с солдатами, шли как рядовые, старые, покрытые ранами полковники, украшенные высшими боевыми орденами и пятнадцатилетние мальчики-кадеты, скрывавшие свой возраст из страха, что их по молодости не примут в армию... С ними шли в качестве сестер милосердия девушки из лучших русских фамилий рядом с русскими крестьянками. Армия имела очень мало оружия, мало патронов и только две пушки, которые были украдены у разложившихся частей гарнизона г. Ростова... В обозе армии почти не было медицинского материала, не было даже простых бинтов и при этом обоз растягивался на десяток верст, потому что с армией уходили и уезжали все те, кого в Ростове с приходом красных ожидала мучительная смерть. Этот обоз был громадным затруднением для армии, так как она должна была продвигаться в районе богатом железнодорожными линиями, а они все принадлежали большевикам, располагавшим броневыми поездами. Простой переход этой армии через линию железной дороги был для нее исключительно трудной операцией.
Впереди полная неизвестность, за нею наступающие красные орды, снабженные всем тем, что имела в своем распоряжении Императорская Русская армия!»
В свою очередь юный поэт-доброволец Иван Савин писал о Ледяном походе так:
«Русская история знает множество примеров исключительного напряжения духа, героизма почти сказочного. Но те тысячи давно минувшего были костью от кости, плотью от плоти вместе с ними восставшего народа, шли на смерть в окружении всеобщего воодушевления и энтузиазма. Наши тысячи, наши полураздетые офицеры, наши голодные, бездомные юнкера, студенты, кадеты, гимназисты, наша затравленная молодежь, принесенная в жертву молоху революции, шла на смерть под свист, брань и улюлюканье хамелеонов и покорный скрип обывательских флюгеров.
Если бы не было их, этих тысяч, народ проклял бы нас, и мы прокляли б народ за духовную выжженность, за рабье непротивление злу, за самоуничтожение. Если бы не было их, этих жертв вечерних, и современник, и историк имели бы полное право сказать: «Когда банда моральных и умственных психопатов подняла над Россией арапник, весь русский народ покорно склонил голову».
Выступая в поход, армия насчитывала около 3500 человек, из которых нижних чинов было чуть менее трети, имела по 200 патронов на винтовку и порядка 600 снарядов. Значительную часть этого маленького войска составляли кадеты, юнкера, гимназисты и реалисты, мальчики, еще не достигшие совершенных лет. Также в рядах Добровольческой армии сражались девушки-прапорщицы из московского Александровского училища. БОльшая часть из них погибли в боях или были замучены в подвалах ЧК.
Полковник Сергей Ряснянский вспоминал: «Полутемная громада войскового собора в Екатеринодаре. Горсточка людей, пришедших помолиться за усопших. С амвона раздаются печальные слова: «Об упокоении душ рабов Божиих воинов Татьяны, Евгении, Анны, Александры...»
Какое непривычное и странное сочетание воина с женским именем. С болью и стыдом сжимается сердце при этих словах. Ведь это из-за нас, мужчин, пошли девушки на подвиг бранный. Помните, в окопах 17-го года революционные солдаты воткнули штык в землю и братались с врагом. Это им на смену пошли девушки и женщины.
Несколько месяцев перед этой панихидой восемнадцать юных девушек-офицеров представлялись мне в Новочеркасске в начале формирования Добровольческой армии. А вот теперь - «Упокой, Господи, воина Татьяну, воина Анну!» Ярко и живо встали тогда в соборе образы погибших. Ярки они и теперь».
Больше месяца шли Добровольцы по заснеженным степям, среди враждебно настроенных станиц, неся тяжелые потери в бесконечных боях с многократно превосходящим их численно противником, не имея боеприпасов, провизии, медикаментов, в изорванной одежде, страдая от обморожений, истекая кровью, шли, точно поднимаясь на свою Голгофу.
За то время, пока длился поход, Екатеринодар был взят красными. Вместо мирной гавани, в которой можно перевести дух и залечить раны, измученным Добровольцам, хотя и укрепившимся несколькими влившимися в их ряды кубанскими отрядами, предстояло брать штурмом хорошо укрепленный город с 20-тысячным гарнизоном, не имеющим недостатка в боеприпасах.
Штурм Екатеринодара начался 28 марта. Уже в первый день потери белых были огромны. К утру 29-го не осталось ни трехлинейных патронов, ни снарядов. На штурм шли с голыми руками. Под сплошным огнем Корниловский полк не мог даже подняться из окопов. Его командир, полковник Неженцев, наблюдал за происходящим с кургана, где также можно было находиться, лишь лежа на противоположном склоне. Здесь он был сражен вражеской пулей.
Несмотря на очевидную безнадежность штурма, генерал Корнилов принял решение о наступлении на другой день. «Конечно, мы все можем при этом погибнуть, но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония…», - объяснил он. Однако, в 8-м часу утра в здание фермы, где располагался штаб Корнилова, попал неприятельский снаряд. Деникин вспоминал: «Неприятельская граната попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли».
Могилу Корнилова Добровольцы сравняли с землей, но красные все равно нашли ее, выкопали тело и целые сутки глумились над ним на улицах кубанской столицы…
