Елена Хромова – ДНК-драма. Голос земли (страница 9)

Во дворе утро яркое и сухое. Солнце стоит над глинобитной стеной белым пятном, не греет и только режет глаза. Возле тандыра ещё тлеют угли, из хлебной корзины пахнет лепёшками. Я больше не буду ждать здесь утренний хлеб и смотреть, как мать смахивает муку с рук и отламывает мне край.

Младший брат выглядывает из-за двери и грызёт ноготь. Ему велели молчать, и он тоже учится. Мужчины стоят у калитки, занимая слишком много места. Один перебирает чётки, другой сплёвывает в пыль.

Уши у меня горят. Моя кровь, которую я смывала золой в темноте, теперь стоит во дворе вместе с козами и зерном. Мужчины знают. Женщины знают. Даже мальчишка у двери со временем поймёт, почему меня увезли именно сейчас. Тело выросло на один шаг, и взрослые решили, что этим шагом можно заплатить.

Отец стоит рядом с человеком в чапане и смотрит куда угодно, только не на меня. На узду, на колесо повозки, на мешок с сухой травой. Я хочу, чтобы он увидел меня. Я стою в чужом платье, в узких башмаках, с царапиной от воротника на шее, с руками, которые вчера ещё держали камешки и перья. Отец поправляет верёвку на рогах рыжей козы и говорит, что эту надо вести осторожнее, она бьётся.

Тот человек подходит ближе. Его тень ложится на край моего платья, и ткань становится тяжелее.

Я стою тише козы.

От него пахнет табаком, конским потом и чужим домом, въевшимся в ткань. Он не трогает меня сразу. Сначала смотрит в глаза. Затем берёт моё запястье, кладёт большой палец на тонкую кость у кисти и слегка нажимает, проверяя крепость.

— Худая, — говорит он отцу.

— Откормится, — отвечает отец слишком быстро. — Работящая. В доме всё умеет.

Мать подходит ко мне. Поправляет платок на моих волосах и наклоняется к уху. Я жду слова, в котором будет хоть что-то настоящее. Прости меня. Беги от них. Я не смогла тебя защитить.

Она кладёт ладонь мне между лопаток, и на миг я снова чувствую её тепло. После шепчет: будь потише. Не смотри в упор. Спрячь свои клыки подальше. Не расти позор.

Пальцы у неё дрожат на моей спине. Я не двигаюсь. Если повернусь к ней сейчас и увижу в её лице хоть одну трещину, я развалюсь прямо здесь, перед мужчинами, козами и тандыром.

Я смотрю на повозку. Она старая, доски серые, изъеденные дождём, на дне лежит рогожа с влажным краем. Лошадь фыркает. На дуге болтается красная тряпка от дурного глаза, такая яркая, что на неё больно смотреть.

Я ставлю ногу на ступицу, подол цепляется за дерево и тянет назад, башмак скользит. Тот человек хватает меня за локоть и поднимает. Боль впивается до кости, но я проглатываю звук так глубоко, что он падает в живот и остаётся там.

Я сажусь. Дерево подо мной холодное и жёсткое. Он садится рядом, и от его тела давит сильнее, чем от тесного борта. Я отодвигаюсь к краю, пока доска не упирается в спину. Дальше отступать некуда. Он замечает это и усмехается.

Отец наконец смотрит на меня. На один миг. В этом взгляде нет прощания, есть усталость и просьба не мешать ему считать себя отцом. Ему легче смотреть на коз. Козы не придут к нему во сне и не спросят, почему он их отдал.

— Слушайся, — говорит он.

Из дома выводят моих младших сестёр. Они стоят у ворот и смотрят. Не машут рукой. Не плачут. Они ещё слишком маленькие, чтобы назвать то, что происходит, но их лица уже запоминают этот день. Через несколько зим одна из них тоже может оказаться у этих ворот. Ей тоже поправят платок и скажут, что так устроена жизнь. Только цена будет другой.

***

Повозка трогается, и двор начинает уходить назад. Мать стоит у крыльца, сцепив руки перед животом, платок съехал у неё на висок. Младший брат поднимает руку, и старшая женщина резко тянет его назад. Если все будут делать вид, что это обычный отъезд, вечером им легче будет есть хлеб из зерна, привезённого за меня.

Козы блеют у ворот. Одна рвётся в сторону и почти валит мальчика, который держит верёвку. Ей хотя бы можно упираться ногами в землю, и никто не говорит ей, что она должна быть благодарной.

Дом уходит крыльцом, тандыром, дувалом. Ветки в саду меня не выдали. Меня выдали люди.

Мужчина рядом молчит и сплёвывает за борт. К обеду он достаёт лепёшку, ломает её и жуёт, не глядя на меня. Мне он не даёт. Просить нельзя, и голод приходится держать внутри вместе со всем остальным.

Дом появляется за поворотом, у подножия голого склона. Широкий, глинобитный, с высоким дувалом и маленькими окнами. Нас встречает женщина с красными руками и тяжёлым лицом. Она смотрит на меня сверху вниз, проверяя, не треснула ли вещь в дороге.

— Эта?

— Эта, — отвечает мужчина.

Она берёт меня за подбородок и поворачивает лицо к свету. Пальцы у неё пахнут луком и кислым молоком. Тянет край платья, поджимает губы.

— Худая.

Мужчина усмехается.

— Откормится.

Во дворе уже собрались люди. Старик в чалме садится напротив и говорит слова, которых я почти не слышу. Мужчина отвечает за меня.

Меня уводят наверх, в комнату под крышей. Подол цепляется за ступени, башмаки скользят, каждая ступень скрипит подо мной. Наверху воздух холоднее. В углу сундук с железной скобой, у стены маленькое окно, из которого виден только задний двор. Кровать занимает почти всё пространство. Деревянная рама прижата к стене, матрас под тонкой тканью сбился буграми, подушка пожелтела по краям от чужого сна.

Краснорукая бросает на кровать другую одежду.

— Снимай. В этом будешь только мешаться.

Она смотрит, как я стою у стены, и голос у неё становится жёстче.

— Сегодня твоя свадьба. Радуйся. В великий дом ты пришла.

Я стягиваю с себя это платье почти с яростью. Ткань цепляется за плечи, я дёргаю сильнее, воротник царапает шею и оставляет красный след. Наконец платье падает на пол, и я стою босиком на холодных досках и впервые за весь день снова чувствую своё тело.

Новая одежда грубая и пахнет чужим домом. Женщина складывает моё платье и убирает в сундук.

— Теперь твоё место здесь.

Она уходит, и снизу становится громче. Через пол доносятся голоса и звон посуды, со двора тянет горячим мясом и дымом от костра. Там сегодня отмечают мою свадьбу: сидят мужчины и старшие женщины, едят баранину и говорят о великом доме, который взял себе новую невестку.

Меня на этом празднике нет.

Девочка приносит лепёшку и чай, ставит на пол и уходит, не поднимая глаз. Хлеб здесь тяжелее нашего и садится в желудке камнем. Под ногтями у меня осталась земля из моего сада, и когда я подношу пальцы к лицу, запах дома ещё держится, слабый, под чужим дымом.

Я ложусь на бок и наконец начинаю плакать. Плачу без звука, потому что звук выйдет из комнаты и станет позором, и соль жжёт натёртую шею, и эта боль почти хорошая. Она моя. Её никто не купил.

Подушка пахнет чужой головой, и меня выворачивает, а рот остаётся закрытым. Я хочу стать дохлой птицей за стеной, сухой, лёгкой, с поджатыми лапами. Чем угодно, только не телом девочки, за которое уже заплатили.

Голоса внизу становятся дальше и глуше, во дворе смеются уже у ворот, лает собака. Я лежу лицом к стене и под этот шум проваливаюсь в сон.

Меня будят шаги.

Дом к этому времени уже затих. Посуда внизу отзвенела, собака во дворе улеглась, и в этой тишине по лестнице кто-то поднимается наверх, медленно и тяжело. Каждая ступень отзывается под чужим весом, а между шагами повисает пауза, от которой сон уходит из меня целиком.

В коридоре зажгли лампу. Под дверью появляется узкая полоска света. Шаги идут по половицам к моей двери, останавливаются перед ней, и я лежу лицом к стене, вытянувшись под одеялом, и слышу собственное сердце, которое бьётся так громко, что выдаёт меня.

Дверь открывается со скрипом, и свет доходит до самой стены.

Входит он.

Глава 4.

Внешняя опора

В кабинете у меня стол, два стула и шкаф с папками до самого верха. Батарея под подоконником гудит с самой осени и к обеду нагревает воздух так, что клонит в сон. Из окна видно двор, где стоят мусорные баки и с утра до вечера кто-нибудь хлопает крышкой.

Я читаю, свожу цифры в таблицу, заполняю бланк и ставлю дату, после чего беру следующую папку и делаю то же самое. В коридоре катят тележку, звенят ключи, дальше по этажу открывается и закрывается тяжёлая дверь. Я привыкла к этому звуку так, что перестала его слышать.

Работа у меня скучная, и я поняла это довольно быстро. Зарплату видно насквозь: сначала уходит платёж за машину, следом еда и бензин, и к концу месяца на дне сумки остаётся мелочь.

Я молодая женщина с дипломом в рамке и с жизнью, которая целиком помещается между этим кабинетом и съёмной квартирой. Половина девочек из группы уже замужем и растит детей. На встречах выпускников меня спрашивают, как я, и я отвечаю, что работаю. Дальше про меня спрашивать нечего, и разговор сам собой уходит к чужим свадьбам и чужим детям.

Отца с нами нет несколько лет. В семье об этом молчат, и я молчу тоже, и внутри у меня осталась рана, которую запретили трогать.

В дверь заглядывает коллега.

— Идёшь обедать? Там сегодня солянка.

— Идите, я догоню, — говорю я. — Бумаги доделаю.

— Ты вчера то же самое сказала.

— Правда догоню.

Она пожимает плечами и уходит, и я слушаю, как её шаги удаляются по коридору. Есть мне сегодня совсем не хочется.

Телефон лежит на столе экраном вверх, слева от бланков. Я положила его так с утра и с тех пор не переворачивала.

Он молчит уже несколько дней.