Елена Хромова – ДНК-драма. Голос земли (страница 6)

Она улыбается, и в этой улыбке появляется та самая девочка, которая верила, что папа вот-вот появится.

— Однажды я нарисовала ему картинку. Дом, солнце, а рядом мы втроём, стоим, держась за руки. Я тогда ещё не умела рисовать людей, получились палочки с кружочками вместо голов. Но я так старалась. Аккуратно сложила, спрятала под подушку и думала: вот придёт он, я ему отдам, и он сразу улыбнётся. И останется с нами. Навсегда.

Её голос теплеет.

— А однажды он привёз шоколадку. Я потом долго хранила эту обертку. Спрятала в книгу, чтобы не помялась. Иногда разворачивала, рассматривала картинку, там был нарисован олень в лесу.

Бабушка фыркает, не отрываясь от посуды.

— Всё у неё хорошо, — бормочет она. — Конечно.

— Он не злой был, — говорит мама. — Просто… его всё время где-то носило.

— Носило, — отзывается бабушка. — По бабам и по бутылкам его носило.

Мама делает вид, что не слышит. Поправляет полотенце на столе, смотрит в чашку.

— Ну что теперь вспоминать.

Проходит минута, и она все-таки говорит то, о чем давно думает. Негромко, почти виновато, не поднимая глаз.

— Ему с ней было трудно. Ты же знаешь, какая у нас бабушка. Требовательная. Ей всегда было мало. Всё не так. Она сразу заводилась, начинала кричать, устраивать сцены. Ему проще было уехать, чем всё это терпеть.

Бабушка резко оборачивается. Не сразу отвечает. Смотрит долго и тяжело.

— Сцены? — переспрашивает она. — А что, мне надо было ему песни петь? Радоваться, что его дома нет? Мне не сцены были нужны. Мне муж был нужен. Чтобы человек домой приходил и оставался, а не картошкой раз в месяц откупался. Но и за это спасибо, так бы ноги протянули.

Мама молчит. Пальцы машинально разглаживают край полотенца. Тишина на кухне сгущается. Даже кастрюля на плите перестает шуметь.

Мужчина может исчезнуть, и это объяснимо. Женщина остается, и это не обсуждается.

Так же мама говорит и про моего отца. Даже когда все уже очевидно. Когда видно, что он не справляется и не выдерживает, она все равно говорит о нем спокойно. Она не выносит на поверхность то, что причиняет боль, находит объяснения, вспоминает хорошее. И повторяет одну и ту же фразу, снова и снова, без которой мир может покачнуться:

— Ты дитя большой и сильной любви.

Я верю ей. Мне хочется верить, что эта любовь была большой и сильной. Что она никуда не исчезла, а просто спряталась под тяжестью лет и всех забот, которые легли на плечи взрослых.

***

К маме приходят подруги. Они появляются ближе к вечеру, когда основные дела уже сделаны. Снимают пальто в прихожей, проходят на кухню и садятся за стол. У каждой свой голос. Громче всех говорит соседка снизу. Она начинает с порога, не дожидаясь чая, и по кухне сразу становится тесно от её голоса. Женщина напротив неё держит паузу перед каждым словом, и от этого её слушают внимательнее всех.

Пахнет чаем, печеньем из вазочки и свежим хлебом, который кто-то принёс. Я сижу тут же за столом с тетрадью, и взрослые уверены, что я занята своим делом.

Они обсуждают чужие семьи. Говорят о женщинах, от которых ушли мужья, вспоминают очередную неудачницу и разбирают, что в ее жизни пошло не так.

— Родила детей, перестала следить за собой, — говорит одна, размешивая сахар в чае. — А потом удивляется, почему мужчина уходит.

Мама тихо соглашается.

Я поднимаю голову от тетради.

— А он мог остаться?

На кухне на секунду становится тихо. Мама смотрит на меня, но отвечает не она.

— Мог. Захотел бы — остался. — Женщина отпивает чай и ставит чашку на блюдце. — Мужики всегда могут. Только не всегда хотят.

Они хихикают и переглядываются.

— Какая серьёзная, — говорит одна из них. — Всё слушает. Всё запоминает.

Мои щеки пылают. Мне неловко от их внимания, хочется сбежать из этой кухни, но я остаюсь на месте. Я все запоминаю. Почему мужчина остается. Почему уходит. Что нужно делать, чтобы с тобой такого не случилось.

Бабушка все это время стоит у раковины и молчит. Потом закрывает воду. На кухне сразу становится слышно, как гудит холодильник.

Она вытирает руки и подходит ко мне. Жесткими пальцами берет меня за подбородок и поворачивает мое лицо к себе.

— Ты их не слушай, — тихо говорит она. — Запомни одно. Останешься одна — сдохнешь. Держись за мужа. Какой попадется, такого и держи.

Она отпускает меня и идёт к раковине. Снова шумит вода, тарелка стучится о тарелку.

Я сижу и не двигаюсь. Подбородок горит в том месте, где были её пальцы. Я знаю, что она хочет уберечь меня. И знаю, что будет со мной, если я ошибусь.

Глава 3.

Отцовский закон

Я подросток в узких джинсах и короткой куртке не по сезону, с рюкзаком, набитым тетрадями. Вокруг все куда-то собираются, что-то решают, примеряют на себя будущие профессии и взрослые маршруты. У меня на этом месте пусто.

Школа стоит серой коробкой с облупившейся штукатуркой, и дверь в неё приходится толкать плечом. Внутри пахнет влажными тряпками и мелом, лестницы отполированы подошвами до каменного блеска, а под мутным пластиком на стенах висят пожелтевшие стенгазеты, на которые давно никто не смотрит.

Уроки тянутся медленно. Голоса учителей проходят мимо меня. Я смотрю в тетрадь, вывожу строчки, решаю задания, и всё это происходит где-то рядом, без меня.

Поверх школьной жизни уже который месяц висит одно слово. Поступление. Оно появляется в разговорах всё чаще, проникает в перемены, в уроки, в случайные фразы взрослых. Меня снова спрашивают, куда я пойду, что выберу, кем стану, а у меня на все эти вопросы нет ни одного ответа.

Сегодня это опять началось на последней перемене. Мы стояли у окна в длинном холодном коридоре, жевали сухие булки из буфета и смотрели вниз на школьный двор, где мартовская жижа месилась под ногами младших классов.

— Всё, я решила, — сказала одноклассница у окна. — После выпускного еду в Питер.

— Да ладно? В Питер? — сразу оживилась девчонка у батареи. — Ничего себе. Это же круто вообще.

— У маминой знакомой там дочь учится, уже всё разузнали. Если сейчас сесть на репетиторов, шансы хорошие.

— А родители чего?

— Ага, — кивнула она. — Родители сказали, надо пробовать.

— Вот вам хорошо, когда родители уже знают, куда вас пихать, — хмыкнул мальчик, стоявший к нам спиной.

— А ты сам-то куда? — тут же спросили его.

Он обернулся и пожал плечами.

— Отец хочет, чтобы в техникум шёл, к ним на завод потом. А я пока думаю.

— Думает он, — засмеялась девочка с косой. — Сейчас все думают, а потом в июле бегают.

— Я, наверное, в медицинский колледж пойду, — подала голос та, что у батареи, и понизила голос, будто говорила лишнее. — Если биологию вытяну. Мать говорит, с медициной хоть кусок хлеба будет.

— Ну да, медики всегда нужны.

— А экономический сейчас тоже норм, — влез парень с задней парты. — У сестры подруга поступила, уже на втором курсе подрабатывает.

Одна из девушек повернулась ко мне.

— А ты куда собираешься?

Я пожала плечом.

— Не знаю.

На секунду она задержала взгляд.

— В смысле не знаешь?

Я улыбнулась неловко.

— Ну... пока не знаю.