Джулия Макбеннет – Позитивная психология помогает обрести опору в жизни (страница 3)

Можно провести аналогию с медициной. Если бы врачи изучали только болезни и никогда не исследовали природу здоровья, иммунитета, физической выносливости, мы бы знали всё о том, как умирают, и почти ничего о том, как живут полноценно. Именно в таком положении оказалась психология к концу XX века. Она блестяще научилась отвечать на вопрос «как облегчить страдание?», но почти ничего не могла сказать о том, что делает жизнь по-настоящему хорошей.

К 1990-м годам в профессиональном сообществе начало нарастать понимание, что такой однобокий взгляд создаёт серьёзные ограничения. Причин для пересмотра парадигмы накопилось несколько, и каждая из них была весомой.

Первая причина связана с эффективностью терапии. Психотерапевты всё чаще замечали странный феномен: пациент избавлялся от симптомов, депрессия отступала, тревога снижалась, но человек не становился счастливым. Он переставал страдать, но не начинал жить. Возникало состояние, которое можно назвать пустотой после выздоровления. Ушла острая боль, но не пришло ничего взамен. Человек оказывался в нейтральной зоне: он больше не болен, но и не здоров в полном смысле этого слова. Он функционировал, работал, общался, но внутри него не было тепла, интереса, вовлечённости. Стало очевидно, что устранение минуса автоматически не создаёт плюса. Между минус единицей и плюс десятью лежит огромное пространство, которое психология не умела ни описывать, ни осваивать.

Вторая причина носила профилактический характер. Психологи, работающие с детьми и подростками, заметили, что попытки предотвратить развитие депрессии или зависимостей, просто указывая на опасности и обучая навыкам сопротивления, дают слабый эффект. Гораздо более устойчивыми к жизненным невзгодам оказывались те дети, у которых были сформированы сильные стороны: оптимизм, способность к дружбе, увлечённость, чувство юмора, вера в себя. Оказалось, что лучшая защита от болезни – не вакцинация против конкретного вируса, а общее укрепление организма. Применительно к психике это означало, что развивать благополучие важнее, чем учить распознавать опасность.

Третья причина связана с фундаментальным научным вопросом: что мы вообще знаем о нормальной, здоровой, процветающей человеческой жизни? К удивлению исследователей, оказалось, что почти ничего. Соотношение публикаций, посвящённых негативным состояниям, к публикациям о позитивных составляло чудовищную пропорцию. На одну статью о радости, счастье, удовлетворённости приходились сотни статей о тревоге, депрессии и гневе. Психология создала подробнейшую карту человеческого страдания, но её карта благополучия напоминала белое пятно, каким когда-то была Африка для европейских картографов.

Кроме того, накопились методологические проблемы. Изучая патологию, психологи привыкли работать с выборками людей, которые уже испытывают трудности. Но как изучать тех, кто живёт хорошо? По каким критериям их отбирать? Что считать нормой, а что – выдающимся процветанием? Не хватало самого языка описания, категориального аппарата, инструментов измерения. Психология счастья пребывала в зачаточном состоянии, отданная на откуп философам, поэтам и авторам книг по самопомощи, которые не были связаны требованиями научной строгости.

Именно в этот момент на сцене появился человек, которому суждено было стать символом поворота, хотя сам он пришёл к этой роли неожиданно для себя, через личный опыт и профессиональное прозрение.

История науки знает немало примеров, когда одно случайное наблюдение или личное переживание учёного приводило к смене парадигмы. История возникновения позитивной психологии связана с моментом, который Мартин Селигман, тогда уже известный исследователь депрессии и выученной беспомощности, пережил в собственном саду.

Селигман, профессор психологии Пенсильванского университета, приобрёл репутацию блестящего экспериментатора благодаря своим работам о том, как животные и люди становятся пассивными, когда сталкиваются с неизбежными неприятностями. Его теория выученной беспомощности объясняла механизм развития депрессии: если существо привыкает к тому, что от его действий ничего не зависит, оно перестаёт даже пытаться что-то изменить, впадая в апатию. Это была блестящая теория, имеющая огромное практическое значение. Селигман знал о страдании почти всё.

И вот однажды, уже будучи признанным авторитетом в своей области, он работал в саду со своей маленькой дочерью Никки. Селигман был погружён в свои мысли, возможно, о работе, и покрикивал на дочь, которая, по его мнению, делала что-то не так. В какой-то момент Никки отвлеклась от своего занятия, подошла к отцу и сказала слова, которые он запомнил на всю жизнь. Она сказала примерно следующее: «Папа, ты знаешь, до трёх лет я была нытиком. Я ныла каждый день. А в день, когда мне исполнилось три, я решила, что больше не буду ныть. И у меня получилось. И если я смогла перестать ныть, то ты можешь перестать быть таким ворчуном».

В этой детской реплике Селигман увидел не просто забавный случай, а глубокий принцип. Вся его профессиональная карьера была построена на том, чтобы находить причины страдания и способы их устранения. Он думал о том, как убрать минус. А его трёхлетняя дочь уже жила в другой логике: она не боролась со своим нытьём, она приняла решение в пользу чего-то другого. Она сделала выбор в пользу роста. Она использовала свою силу воли не на подавление слабости, а на утверждение новой линии поведения.

Селигман осознал, что, воспитывая детей, он действует как психолог-клиницист: видит недостатки, указывает на ошибки, пытается исправить. Но дочь показала ему другой путь: видеть сильные стороны и развивать их. Она не просила перестать быть ворчуном – она предложила стать тем, кем он мог бы быть. В этот момент в сознании учёного соединились две линии: знание о патологии и интуитивное понимание, что существует иная реальность – реальность достоинств, роста, выбора в пользу лучшего в себе.

Этот эпизод стал катализатором. Селигман, обладавший к тому же организационным талантом и административным ресурсом, решил, что психология нуждается в перезагрузке. Нужно создать новое направление, которое не будет отрицать достижения клинической психологии, но дополнит их изучением того, что делает жизнь ценной.

В 1998 году Мартин Селигман был избран президентом Американской психологической ассоциации – крупнейшего профессионального объединения психологов в мире. Это была высшая точка признания в карьере любого американского психолога. И Селигман использовал этот пост не для того, чтобы подводить итоги, а для того, чтобы начать революцию.

Свою президентскую речь он посвятил не отчёту о достижениях, а призыву к смене курса. Он заявил, что психология слишком долго была наукой о жертвах, патологии и страдании. Она научилась лечить болезни, но забыла о том, что такое здоровье. Она знает, как люди выживают, но почти ничего не знает о том, как они процветают. Селигман призвал коллег обратить внимание на то, что делает жизнь достойной, осмысленной и наполненной.

Он предложил новую миссию для психологии: не просто избавлять от страданий, но и помогать людям становиться счастливее, реализовывать свой потенциал, строить гармоничные отношения, находить смысл. Эта миссия требовала создания нового научного языка, новых методов исследования, новых критериев оценки.

Реакция сообщества была неоднозначной. Многие коллеги, особенно старшего поколения, восприняли идею в штыки. Им казалось, что президент призывает отказаться от серьёзной науки в пользу сомнительных разговоров о счастье. Критики говорили, что психология должна оставаться строгой дисциплиной, а изучение позитивных эмоций – это удел поп-психологии и самодеятельных гуру. Звучали обвинения в том, что Селигман хочет превратить психологию в служанку позитивного мышления, игнорируя реальные человеческие трагедии.

Однако нашлись и те, кто поддержал идею. Молодые исследователи, чувствовавшие ограниченность традиционного подхода, увидели в призыве Селигмана возможность для творчества и прорыва. Начали формироваться первые исследовательские группы, ставившие перед собой вопросы, которые раньше не считались научными: как измерить счастье? Что такое мудрость? Какие бывают виды любви? Как воспитывать оптимизм? От чего зависит удовлетворённость жизнью?

Сам Селигман понимал, что для того, чтобы новое направление не скатилось в дилетантизм, ему нужна строгая научная база. Он привлёк к работе ведущих учёных, занимавшихся смежными темами. Одним из ключевых соратников стал Михай Чиксентмихайи, уже известный к тому времени своими исследованиями состояния потока – того особого переживания полной поглощённости деятельностью, когда человек теряет чувство времени и ощущает себя на пике возможностей. Чиксентмихайи изучал не патологию, а оптимальный опыт, и его работы идеально вписывались в новую парадигму.

Также к движению присоединились Кристофер Петерсон, взявший на себя разработку классификации человеческих достоинств и добродетелей, и многие другие исследователи. Началась систематическая работа по созданию новой области знания.

Перед основателями позитивной психологии стояла гигантская задача. Им предстояло создать с нуля карту благополучия, определить его основные компоненты и разработать инструменты для их измерения. По аналогии с диагностическим руководством по психическим расстройствам, они задумали создать классификацию человеческих сильных сторон и добродетелей.