Джули М. Саймон – Съеденные эмоции. Как изменить свое пищевое поведение и не искать утешение в еде (страница 11)

Джен добавила, что чувствовала дискомфорт как в своем теле, так и при телесном контакте. «Мне не нравится, как выглядит мое тело, я не чувствую себя особо сексуальной или чувственной. Несмотря на то, что мне периодически хочется каких-нибудь объятий, я не стремлюсь к чему-то большему. Я чувствую себя неловко, потому что знаю, что Сэм хочет близости. Когда я была моложе и активнее, я чувствовала больше связи со своим телом. Но вот уже несколько десятков лет, как мне кажется, этого нет».

Джен делилась со мной своими тревогами, но при этом не проявляла никаких эмоций, даже когда описывала вспышки гнева дочери, трудности напряженной медицинской практики и обиду на мужа. Она рассказывала свою историю так, словно читала новостной репортаж: губы двигались, а тело было напряженным и неподвижным. Меня беспокоило, что проблема могла залегать гораздо глубже. Я чувствовала ту боль, которую она не позволяла себе проявить. Ее стресс и проблема эмоционального переедания были очевидны, но при этом Джен, казалось, не испытывала никаких эмоций.

Большинству из нас трудно долго переносить эмоции. Конечно, мы не против приятных, даже возбуждающих эмоций, таких как радость, удовлетворенность, счастье и радостное волнение. Но мы испытываем дискомфорт из-за трудных эмоций, истощающих нас (грусти, обиды, одиночества и безнадежности), или из-за психологических состояний с низким уровнем возбуждения (например скуки и апатии). Некоторые из нас испытывают дискомфорт из-за гнева – своего или чьего-либо еще. У нас ограниченная терпимость к так называемым базовым эмоциям: стыду и чувству вины. Когда мы испытываем эти болезненные эмоции или становимся свидетелями их в ком-то другом, нам хочется как можно быстрее убежать. Нас учили быстро обращаться к нашему рациональному мозгу (его верхним областям) и дистанцироваться от неприятных ощущений.

Мы также не слишком терпимы к неприятным телесным ощущениям, о чем свидетельствуют аптечные полки, забитые обезболивающими таблетками и мазями. Стремление к удовольствию и избегание боли – инстинкт, заложенный в нашей самой примитивной части нервной системы. Отчасти проблема заключается в том, что большинство из нас никогда не понимали цели и ценности эмоций и ощущений. Нас не учили обращать внимание на мудрость тела и принимать ее.

Чему вас учили в детстве относительно эмоций и телесных ощущений? Уделял ли кто-нибудь время тому, чтобы помочь вам распознать эти важные внутренние сигналы и дать им название? Когда вы выражали свои эмоции, кто-то слышал вас, подтверждал ваши чувства? Пытался ли кто-нибудь отговорить вас от того, что вы чувствуете и что вы имеете право их чувствовать? Было ли безопасно выражать любые свои эмоции? Или вас критиковали или стыдили за определенные эмоции, такие как гнев, разочарование или скорбь? Устранялись ли или сводились к минимуму такие ощущения, как дискомфорт в животе или головные боли? Давали ли вам опекуны время на то, чтобы разобраться в чувствах? Или они бросались решать ваши проблемы? Я всегда знала, что мои эмоции будут отметены в сторону и впереди ждут длинные нотации, когда мама начинала фразу словами: «Послушай, Джули…» А как ваши опекуны справлялись с собственными эмоциями и телесными ощущениями?

Если в кругу семьи небезопасно выражать эмоции, мы начинаем их отыгрывать вовне. Сосание пальца, ночное недержание мочи, вспышки гнева, капризы, вызывающее поведение, самоповреждение – те формы поведения, к которым мы инстинктивно прибегаем, чтобы справиться с эмоциональной болью. Мы также неосознанно используем защитные механизмы, чтобы вытеснить из сознания неприятные переживания и воспоминания. Возможно, когда всплывают болезненные воспоминания, вы пытаетесь отвлечься от испытываемой боли, сводя ее к минимуму с помощью рационализации или интеллектуализации: «Мои родители сделали все, что могли. Каждый проходил в жизни через трудности. Это в прошлом, и я с этим покончил». Возможно, у вас есть давняя привычка отключаться и впадать в состояние оцепенения. Это называется диссоциацией. Возможно, вы замечали, что вам трудно вспомнить болезненные события детства. Это называется подавлением.

Эмоции и телесные ощущения подобны дорожным знакам, ценным сигналам, идущим изнутри и указывающим направление наших потребностей. Они никуда не исчезают, даже если мы отключаемся от них. Оставаясь незамеченными, они исподволь наносят нам вред, пока в конце концов так или иначе не привлекут к себе наше внимание.

Я спросила Джен, что она помнит из своего раннего детства, поскольку была уверена: ее потеря эмоциональной связи с собой началась давным-давно. Она почти ничего не помнила до пятилетнего возраста, когда мать попала в больницу с нервным срывом, по-видимому, связанным с послеродовой депрессией. Отец Джен, вспыльчивый, отстраненный человек, сказал, что к ним приедет погостить бабушка и что Джен должна быть «хорошей девочкой» и заботиться о своих младших братьях и сестрах. Он был юристом, работал допоздна и каждый вечер после ужина удалялся в свой кабинет. Хотя Джен никогда не видела его пьяным, каждый вечер он пропускал по паре стаканчиков. Она боялась его. Отец редко бил детей, однако не скупился на словесные оскорбления, особенно в адрес их матери. Одной из причин, по которой Джен вышла замуж за Сэма, стало то, что он был «полной противоположностью отцу – уравновешенным, добрым и терпеливым, и он любил детей».

Джен рассказала об инциденте: учась гладить, она случайно прожгла воротник рубашки отца. «Я испугалась за свою жизнь. Вены у него на шее вздулись, он схватил меня за руку так сильно, что я подумала, она оторвется. Он обругал меня и отправил в мою комнату без ужина. Мама ничего не предприняла, так как была довольно пассивной и к тому же боялась его гнева». Пока Джен рассказывала эту историю, я поинтересовалась, похожи ли «приступы ярости» ее дочери на приступы гнева ее отца. Она сказала, что никогда не замечала этой связи из-за разницы в возрасте, но согласилась с тем, что они были похожи и что ее реакция в обоих случаях была одинаковой: сбежать куда-нибудь в укрытие. Очевидно, что это никак не помогало ни Джен, ни дочери.

Год, когда ее мать попала в больницу, был для Джен трудным и одиноким. Она вспомнила, как боялась, что мать умрет. Но делиться опасениями с отцом или бабушкой было бесполезно. «Отец не обращал внимания на нас, детей, а бабушка была холодной и суровой женщиной. Если я на что-нибудь жаловалась, она напоминала мне, как тяжело приходилось в детстве ей, выросшей среди девяти детей».

Период ремиссии у ее матери продолжался больше года. Джен вспомнила, как хотела быть ближе к ней, но это было практически невозможно, поскольку та страдала от тревоги и депрессии: ее угнетала необходимость воспитывать троих детей и иметь дело с мужем со столь изменчивым характером. Она часто рано ложилась спать, оставляя дочь присматривать за малышами. Когда Джен описывала этот период своей жизни, ее голова и плечи поникли, а тело в кресле обмякло. Я была уверена, что вижу грусть в ее глазах, но когда я спросила Джен об этом, она сказала, что ничего не чувствует. Джен знала, что это был невеселый опыт и что ей следовало бы опечалиться, но она чувствовала лишь оцепенение.

Когда я спросила Джен, помнит ли она, как в детстве ей было грустно или одиноко, она ответила, что рано научилась блокировать неприятные эмоции и переключаться на еду или на то, что у нее хорошо получалось. С младших классов она преуспевала в учебе и, как ее отец, была заядлой читательницей. Кроме того, Джен была спортивной девочкой, участвовала в командных видах спорта (футбол и волейбол). Учеба, чтение, спорт, а также обязанности по уходу за детьми дома ограждали ее от «всех этих ужасных воспоминаний и чувств». У меня было предчувствие, что старшая дочь Джен, возможно, пошла по ее стопам.

«Поскольку я хорошо училась, мне разрешалось часами оставаться в моей комнате, и я могла отгородиться от всех семейных драм». Джен рассказала, что редко приглашала друзей в гости, так как никогда не знала, чего ожидать от отца. «В начальной школе мои брат и сестра начали регулярно ссориться, и я уходила в комнату с книгами и запасом любимых лакомств. Я знаю, это звучит безумно, но таскать и прятать пакетики с печеньем, крендельками, чипсами и конфетами было действительно увлекательно. Я всегда с нетерпением ждала возвращения домой, к своим книгам и заначкам. Я думаю, именно поэтому постоянно меняющийся ассортимент всякой нездоровой пищи в офисе так привлекает меня».

Джен осознавала, что среда, в которой она выросла, могла играть определенную роль в ее нынешней неспособности управлять отношениями, если что-то в них шло не так. Она рассказала о недавнем случае унижения со стороны коллеги на общем собрании. Джен не могла справиться с нахлынувшими эмоциями, у нее появилось ощущение, словно она, по ее описанию, «разваливается на части». Уходя с собрания, женщина достала из морозилки офисной кухни коробку с четырьмя эскимо и съела их все по дороге домой. Пара бокалов вина дома смыли все остатки неприятных эмоций.

Джен также рассказала, что ей трудно оставаться во врачебном кабинете, когда приходится объявлять тревожные результаты лабораторных исследований пациентам. Хотя ни один врач не любит сообщать плохие новости, Джен находила эмоциональную боль пациентов и их спонтанные эмоциональные вспышки невыносимыми. Обычно она приглашала свою медсестру, милую пожилую женщину, которая брала на себя заботы по успокоению больных. Мне не нужно было быть Шерлоком Холмсом (или гуру психотерапии, если уж на то пошло), чтобы увидеть параллели с ее проблемами по преодолению вспышек гнева дочери-подростка.