Джон Фредериксон – Не ври себе. Как перестать себя разрушать и начать строить (страница 25)

Этой женщине казалось, что неизвестное — причина, почему они с мужем не хотят одного и того же, — вопрос, на который нужно дать ответ. Она попыталась избавиться от вопроса, дав на него ложный ответ. Но что, если в вопросе нет ничего плохого?

Жизнь, полная вопросов

Находить ответы на все вопросы вовсе не обязательно. Мы должны допустить, что некоторые вопросы в жизни могут остаться без ответов, и просто пережить это. «Что будет дальше?», «Кто этот человек?», «Чего я хочу?» Желание преждевременно ответить на эти вопросы лишает нас опыта проживания жизни, через который ответы и находятся. Если познание путем проживания и чувствования кажется нам невыносимым, мы начинаем лгать, и в этом нам помогает ум, создающий ложные знания — предположения.

Мой пациент, мужчина средних лет, описал открытку от дочери на День отца. В открытке она написала: «Мне так повезло, что я твоя дочь».

— Какая чушь, — фыркнул он. — Она просто хочет поехать со мной на каникулы во Францию, потому что я ее пригласил. Она хочет меня использовать. На самом деле ей плевать на меня.

— Заметили, как вы взяли ее проявление любви, превратили его в «чушь» и усугубили свое одиночество?

— Любви? — рявкнул он. — Она меня не любит. Она вечно на меня злится.

— Да, потому что вы отвергаете ее любовь. Я бы тоже злился.

— Я спросил: зачем ты это написала? Что ты на самом деле хотела сказать? А она разозлилась.

— Вы обвиняете ее в том, что она вас не любит, а потом сами просите опровергнуть ваши обвинения и защищаться. Когда она злится, вам кажется, что это доказывает ваше убеждение, но на самом деле это доказывает лишь одно: когда вы ее обвиняете, она злится.

— А я не имею права знать, зачем она это написала?

— Когда вы проецируете на нее свои предположения, кто в ответе за ваши проекции? Она или вы?

Он уронил голову на грудь.

— Я просто порчу ей жизнь.

— Что вы чувствуете?

— Мне плохо.

— И что это за «плохое» чувство?

— Вина. Я ничего не могу поделать.

— С прошлым — не можете. Но в ваших силах признать, что вы сделали, извиниться и попробовать исправить ущерб.

Он уронил голову на руки — слезы покатились по щекам, плечи затряслись.

Из-за своих обвинений он не замечал любви дочери и запер себя в воображаемом мире. Он понял это, лишь когда слезы открыли ему глаза. Он заполнил пустоту своими проекциями, обвинял дочь в мотивах, которых у нее не было, и в поступках, которых она не совершала, и требовал, чтобы она защищалась. Она не могла выиграть ни один спор, потому что он цеплялся за свои представления, а природа проекции такова, что она никогда не включает в себя человека, а лишь исключает его.

Его дочь, как любой другой человек, оставалась для него непостижимой загадкой. Но вместо того чтобы признать, что он ее не знает, он напридумывал себе всякого, обращал внимание только на свои фантазии и больше не видел перед собой настоящую дочь. Он слушал ответы своего ума, чтобы не слушать ее, и любил свои мысли больше, чем дочь. Когда мы делаем выбор в пользу собственных проекций, то обнаруживаем страх перед правдой.

Мы ненавидим незнание. Ненавидим, когда жизнь задает нам вопросы, поэтому «раскапываем» старые ответы на старые вопросы. Но мой пациент должен был забыть старые ответы и открыться новому вопросу: кто моя дочь? Лишь отказавшись от своих проекций, приняв ее и выслушав, он получил шанс узнать ее по-настоящему.

Его проблема заключалась не в самом незнании, а в пути его принятия. Ступая на путь принятия неизвестного, мы испытываем дискомфорт. Через этот дискомфорт жизнь приглашает нас полюбить другого человека.

Мой пациент думал, что у него есть все ответы, но они были ложными, и ему предстояло избавиться от лжи. Затем он должен был признать и полюбить все, что не понимал в дочери. Когда мы открыты людям, перестаем строить проекции и смиряемся с опытом проживания правды, возникает шанс узнать другого человека.

Этот отец, как и все мы, вынужден был признать свой страх неизвестного в другом человеке. Ему пришлось смириться, что его дочь — загадка, а не набор проекций; лишь тогда он смог ее полюбить. Писатель Жозе Сарамаго говорил, что «внутри нас есть нечто безымянное, и это и есть мы»[37]. Приняв свою дочь — невидимую, безымянную и непостижимую, — отец научился любить ее, а не свои проекции.

Избавляясь от ложных ответов, мы перестаем бояться вопросительных знаков жизни. Мой пациент выпустил свою дочь из темницы своих проекций. Мы тоже должны смириться, что у нас не будет ответов на все вопросы о жизни, других людях и себе, — и бережно относиться к правде, похожей на птицу в ладони, которая погибнет, если сжать кулак[38].

Глубинное знание и прошлые жизни

У меня была пациентка с психозом, женщина средних лет, которая каждую неделю с восторгом сообщала мне о новых открытиях. То она узнала, что в прошлой жизни была Клеопатрой. На следующей неделе она обнаружила, что была Анной Франк. Каждую неделю на приемах она описывала мне свои прошлые жизни. Иллюзорная слава ее кармических двойников, безусловно, грела ей душу, ведь из-за психоза, развившегося в молодом возрасте, она потеряла карьеру, друзей и мужа.

Однажды она явилась ко мне с улыбкой, села и сообщила:

— В прошлой жизни я была Марией Магдалиной.

— О, я всегда это знал, — ответил я.

— Откуда?

— Запомнил, как вы омывали мне ноги.

Она вздрогнула, вытаращилась на меня и рассмеялась.

Эта женщина переживала мучительную боль, не имея внутренних ресурсов с ней справиться, поэтому ей пришлось держать на расстоянии невыносимую реальность, удалившись в мир приятных фантазий. Через игру я проник в мир ее бреда, и на миг она почувствовала себя менее одинокой, оказавшись в этом мире с человеком, который понимал функцию ее иллюзий: вынести невыносимую утрату. Она бессознательно постигла мудрую теорию Зигмунда Фрейда о том, что бред — попытка человека вернуть безвозвратно утерянное.

Через некоторое время эта женщина умерла от рака в хосписе. Перед смертью она сказала: «Видите, я вам говорила, что за мной охотятся нацисты. Они знали, что я рожу Спасителя. И заразили меня раком». Улыбнувшись сквозь слезы, я отказался от своих врачебных амбиций и согласился с ее бредом, ведь это была единственная нить, придававшая смысл ее текущей реальности. Ее мания величия оставалась единственным талисманом, дававшим ей успокоение перед лицом смерти, не считая, конечно, наших отношений.

На похоронах ее дети поблагодарили меня за работу. «Представляю, как вам тяжело. Мне известно, как много она для вас значила», — сказал один из них. Тогда я решил, что они проецируют на меня свое горе. Но на самом деле это я спроецировал свое горе на них. Мне действительно было тяжело. Моя пациентка находила утешение в бреде, а я — в своих проекциях. Мы все болезненно переживаем жизненные потери. Иногда они становятся невыносимыми, и разум не выдерживает давления. Однако при определенной жизнестойкости разрушение иллюзий и смерть идентичности приносят возможность перерождения и проявления истинного «я».

Смирение

Не в силах совладать с жизненными потерями, мы можем утешаться бредом. Но если потери все-таки удается перенести, это всегда происходит через опыт смирения, причем смирение всегда случается «само собой» — его нельзя форсировать.

Одна моя пациентка сокрушалась: «Моей матери диагностировали рак. Врачи не знают, когда она умрет. Возможно, через несколько дней или месяцев. Стоит ли давать ей полные порции еды? Врач говорит, что ей все равно. Как мне поддержать в ней жизнь? Медсестры говорят, что я должна смириться и отпустить ее. Я должна смириться?»

Когда умирают близкие, нам, конечно, хочется, чтобы они жили, но смерть все равно появится на пороге. Мы не знаем, что делать, потому что смерти невозможно помешать.

В книгах все время повторяют, что мы должны научиться «отпускать», но отпускать близких не надо. Надо лишь принять происходящее. Когда мы принимаем смерть, «отпускание» случается само собой. Деревья же не противятся зиме: они роняют листья.

Смерть не требует, чтобы мы отпустили близких и они могли спокойно уйти. Но что же мы тогда должны отпустить? Когда мы держим за руку умершего близкого, внутри что-то поднимается. Жизнь близкого человека, наша тоска по неслучившемуся — все проходит через это рукопожатие. Мы не хотим мириться с их смертью, но их холодные руки свидетельствуют, что они уже смирились и призывают нас смириться с тем, что нам уже неподвластно. Они прислушались к смерти — сможем ли мы прислушаться к их рукопожатию?

Прошлое — это прошлое, а настоящее — это настоящее. Пока наши близкие еще могли дышать, мы не теряли надежду на будущее. После их смерти умерла и надежда. Не нужно их отпускать: они навек останутся в наших сердцах. Пролитые слезы и крики отчаяния послужат напоминанием о нашей способности любить, которая никуда не денется после смерти близких.

Смирение перед реальностью — не что иное, как умение признать факты. В схватке с реальностью отрицанию никогда не победить. Не нужно ничего делать, и нет идеального способа прожить утрату. После потери близких в каждом из нас бушует река горя с опасными порогами. Ее воды будут шуметь, пока океан принятия не поглотит нашу скорбь. Ускорить течение этой реки невозможно, ведь этот поток любви и есть наше истинное «я». Втекая в свою сущность и находя успокоение в тишине и неподвижности, мы понимаем, что последним даром умерших близких нам был призыв к смирению.