Джон Фредериксон – Не ври себе. Как перестать себя разрушать и начать строить (страница 27)

Он не мог воспринимать этих женщин как людей, потому что для него они были вещами. Он не понимал, что когда мы относимся к людям как к вещам, то имеем дело не с людьми, а с нашими фантазиями. Лишь когда люди перестают быть фантазиями, они становятся настоящими. Только тогда возможна любовь.

Любящий человек радуется, когда видит внутреннюю красоту возлюбленного. Внутренняя красота взывает к нам, и мы откликаемся на эти глубины, которые нельзя описать словами. Слова могут лишь приблизительно намекнуть, что там находится. Внутренняя красота возлюбленного пробуждает любовь, а любовь, в свою очередь, позволяет проявиться красоте. Теолог Дитрих фон Гильдебранд говорил: «Ценность другого человека пронизывает мое сердце и рождает в нем любовь»[39].

Когда мы начинаем по-настоящему ценить наших возлюбленных, окружающие могут сказать, что мы «ослеплены» любовью и ценность, которую мы видим, — иллюзия. Но истинная любовь не создает иллюзию ценности. Обесценивание лишает человека ценности, а возникшая иллюзия не имеет реальной цены. Любопытно, что обесценивание тоже разновидность любви: это любовь к образам. Обесценивающий человек стремится обесценить другого и иметь дело с образом, не имеющим ценности. Он испытывает тайную привязанность к этой обезличенной форме. Полюбив этот образ, он теряет способность видеть внутреннюю красоту окружающих и начинает страдать от духовной слепоты.

Напротив, истинная любовь никогда не будет привязанностью к образу или фантазии. Нельзя любить и образ, который мы сами проецируем в мир. Любящий человек также не станет настаивать, чтобы им восхищались, потому что он такой любящий. Природа любви такова, что любящий и возлюбленный сами становятся любовью. Все реакции происходят из глубин существа, а не исходят от масок, которые мы носим.

Суть любви подразумевает, что человек не центр внимания. «В кого влюблены источающая аромат сирень, грушевое дерево, приносящее обильный урожай, и любознательно щебечущий жаворонок?» — спрашивает Роберт Вулф[40]. Человек не является дарителем любви, отдавая ее другому человеку, который находится вне «я» и выступает как получатель. «Я хочу, чтобы ты любил меня» на самом деле значит «Ты предмет, который должен удовлетворить мои желания». Восприятие людей как предметов, которые нужно заполучить, — не любовь, а иллюзия.

В любви нет образа «я» и образа «ты» — есть лишь общее поле, в котором растворяются все образы, как кусочки сахара в воде. В любви нет любящего и возлюбленного. Любовь всегда растворяет пределы «я». «Я» и «ты» становятся неотделимы от любви — мы понимаем, что воображаемое разделение лишь артефакт ума. Так проекция ли любовь? Нет. В отличие от обесценивания.

Почему в гневе мы кричим

Индуистский святой пришел на берег реки Ганг искупаться и увидел членов семьи, которые громко кричали друг на друга[41]. Он повернулся к ученикам, улыбнулся и спросил: «Почему люди в гневе кричат друг на друга?» Ученики задумались, и один ответил: «Потому что люди кричат, когда выходят из себя». — «Но зачем кричать, ведь другой человек стоит прямо перед вами? — не унимался святой. — С таким же успехом можно сказать то же самое тихо». Ученики стали предлагать объяснения, но все они не раскрывали сути. Тогда святой объяснил: «Когда люди злятся друг на друга, их сердца отдаляются. Чтобы преодолеть это расстояние, приходится кричать, иначе мы друг друга просто не услышим. Чем сильнее злится человек, тем громче приходится кричать, так как расстояние становится все больше и больше. А что бывает, когда двое влюбляются? Они начинают шептаться, ведь их сердца близко. Расстояние между ними мало или вовсе отсутствует».

Святой продолжил: «Чем сильнее любовь, тем меньше потребность в разговоре. Любящим людям не надо даже разговаривать друг с другом, достаточно смотреть в глаза и слышать, как два сердца бьются в унисон. В споре старайтесь не произносить отталкивающие слова, иначе придет день, когда вы настолько отдалитесь друг от друга, что уже не найдете пути назад».

На самом деле мы кричим не на самого человека, а на образ, которым наделили его в своем воображении. Например, это может быть образ человека, который не желает слушать. А ведь со слухом у него все в порядке. Но если мы решили, что он не хочет слушать, то будем кричать на свою проекцию. Мы кричим на того, кто, как нам кажется, не желает нас слушать, но не хотим слушать его, ведь, если бы это было так, мы бы не кричали.

Реляционное знание

На приеме пациент рассказал, как занимался сексом с подругой, но представлял другую женщину. Мы обсудили эту проблему, и я сказал:

— Вы рассуждаете об этих женщинах и плодите фантазии, а потом предлагаете нам обсуждать этот вымысел. Вы подталкиваете нас обоих совокупляться с вашими фантазиями и при этом не присутствуете в разговоре со мной.

— С ней я тоже не присутствую, — согласился он, имея в виду секс с реальной подругой, во время которого он представлял другую женщину.

Совокупление с фантазиями отвлекало его от любви подруги. Акт любви должен разрушать стены и способствовать усилению близости, но этот пациент с помощью воображения отделялся от своей пассии. У него было много сексуальных партнерш, но ни с одной он не занимался любовью. Вечный странник по жизни и «любовный турист», он так и не осмелился назвать ничье сердце своим домом.

К другому человеку можно относиться как к предмету, который мы помещаем за пределы «я» и рассматриваем издалека. А можно открыться загадке, от которой мы больше не хотим отделяться и которую никогда досконально не поймем. Человеческую сущность нельзя превратить в вещь и размышлять о ней с точки зрения рассудка.

Человек — не неподвижный кусок пластика, а живое, меняющееся существо. Когда мы любим человека, мы имеем дело с тем, кого знаем, кого еще предстоит узнать и кого мы никогда всецело не познаем. Это не кусок глины, из которого можно слепить что угодно, а личность, с которой мы вступаем в отношения.

Когда мы «отрезаем» себя от другого человека, то начинаем цепляться за выдуманный образ, обездвиживаем его и говорим себе: «Это ты». Мы больше не имеем дело с человеком — перед нами фантазия. «Понять» фантазию так же реально, как поймать ветер сачком. Истинная любовь, напротив, рушит все рамки представлений, в которых мы пытаемся удержать другого человека. Истинная любовь обнаруживает «я» другого человека, отличное от наших фантазий и проекций. Сближаясь с любимым человеком, мы начинаем уважать его инаковость и непостижимость.

В конце приема мужчина, который представлял других женщин во время секса, смог эмоционально раскрыться и, заплакав, произнес:

— Странно. Я не могу описать это словами и не понимаю, откуда эти слезы.

— Эта бессловесная тишина и есть вы.

— Я никогда не чувствовал ничего подобного.

— Это дом. Теперь можно больше не искать.

— Я сомневаюсь, что это реальность.

— Ум постоянно сомневается, но под болтовней ума всегда существует ваше «я».

За ложным знанием обнаружилось бессловесная суть. Пациент молча плакал, мы вместе прожили это, а потом он сказал:

— Я ничего не говорю.

— Но ваши слезы говорят нам все, чего не могут сказать слова.

Его слезы продемонстрировали, кто он за пределами слов, фантазий и ярлыков. Открывшись, он наконец понял, что он ничем из этого не был, он — чистая осознанность, пронизывающая все его существо. Психотерапия помогла увидеть внутреннее пространство, которого он раньше не замечал.

Печально, когда отчаяние не дает нам увидеть потенциал, заложенный во всех людях. Тот, кто не сможет принять неизвестность, не сможет узнать потенциал другого человека. Он не сможет надеяться.

Студентка, обучающаяся на психотерапевта, пожаловалась: «Мои наставники в университете и клинике говорят, что терапия не поможет старикам, слабым духом, больным, страдающим тяжелыми психическими расстройствами и страдающим от зависимостей. Выходит, если ко мне на прием придет пожилой человек и попросит ему помочь, я должен сказать, что терапия ему не поможет?» Ей вручили пистолет, велели нажать на курок и убить надежду.

На самом деле ни один психотерапевт не знает заранее, поможет ли психотерапия тому или иному пациенту. Хороший клинический психолог не станет делать такие выводы, основываясь на своих проекциях. Он будет полагаться лишь на практический опыт. Хороший психотерапевт говорит с пациентом и обнаруживает то, что пациент сам в себе не замечает.

«Надежда — пернатое существо», — писала Эмили Дикинсон, напоминая о хрупкости надежды[42]. Нельзя уничтожать этот нежный росток, поддерживающий в людях жизнь. В психотерапии мы принимаем не только то, что пациент в себе замечает, но и то, что он пока не видит. Таким образом, психотерапевт верит и надеется «авансом».

Зависимые, шизофреники, страдающие пограничным расстройством, умственно отсталые — все это категории и диагнозы, но что за люди скрываются за этими ярлыками? Терапевт не лечит диагноз — он лечит разбитое сердце, ставшее его причиной. Однажды интерн в панике пришел к моей коллеге и стал умолять ее уговорить одну пациентку вернуться в больницу. Пациентка страдала ипохондрией и приходила на осмотры к интерну три раза на неделе. Тот сказал пациентке, что проконсультируется с другим врачом, чтобы удостовериться, что у нее не сердечный приступ. Она выбежала из кабинета в слезах.