Джон Фредериксон – Не ври себе. Как перестать себя разрушать и начать строить (страница 24)

Открываясь чужой точке зрения, мы открываемся возможности диалога, но это влечет другую ошибку в слушании: мы начинаем слушать, чтобы «узнать» другого человека. Проблема в том, что это невозможно. Мы даже себя никогда не сможем узнать до конца.

Когда другой человек говорит: «Я знаю, что ты думаешь», он видит перед собой не вас, а свою проекцию. Он приравнивает вас к своему представлению о вас, но другой человек всегда останется непостижимой тайной.

Смирившись с ограничениями наших знаний и точки зрения, мы обретаем способность к смиренному слушанию. Мы отказываемся от убеждения, что «знаем» другого человека или сможем когда-либо его узнать, и понимаем, что наши убеждения об окружающих лишь мыслеобразы, бережно взращиваемые творения ума, приятная, но ошибочная замена реальности. Осознав это, мы открываемся другому человеку.

Если жарким летом ехать по асфальту, он «плавится», и создается иллюзия, что впереди вода, — но по мере приближения мираж удаляется. Езда навстречу вечно меняющемуся ландшафту сродни любви: в любви тоже происходит постоянное разрушение иллюзий, а бездонное «я» другого человека постоянно отодвигается, как недостижимый горизонт.

Зрение плодит визуальные иллюзии, а ум — эмоциональные. В психологической действительности мы видим не людей, а наши представления о них. Представление — эвфемизм слова «защита».

Защиты позволяют искажать, фильтровать, блокировать и интерпретировать реальность, приводя к появлению паттернов невежества, которые мы считаем «правдой». В детстве они почти всегда представляют собой механизмы адаптации, но в любых других отношениях, кроме детско-родительских, вызывают страдания. К примеру, если я буду придумывать оправдания, почему не сдал экзамен, я ошибочно приму свои оправдания за факты и не смогу увидеть правду: я плохо готовился. Если я груб с женой и она возражает, я могу в свое оправдание начать считать ее «слишком чувствительной» и буду видеть только это убеждение, а не свою грубость.

Действительность можно игнорировать, но она повсюду. На каждом шагу мы будем спотыкаться о текущую реальность. «Почему я не сдал экзамен?» «Почему жена снова злится? Как можно на все обижаться?» Защиты мешают увидеть реальность, и мы видим только нереальное: свои представления. Увидеть реальность — значит отказаться от ложного восприятия.

Но мы не спешим отказываться — скорее, попросим других согласиться с нашей ложью и будем до конца избегать фактов, противоречащих нашим убеждениям. Мы рассуждаем: «Если все будут думать так же, как я, значит, я прав». Последнее слово всегда должно быть за нами, но это бессмысленно. На смертном одре человек узнает, что последнее слово всегда остается за реальностью.

Когда другие с нами не соглашаются, мы не слушаем, а спорим. «Не надо путать меня с фактами, не мешай мне заблуждаться!» Нам кажется, что мы слушаем, хотя на самом деле полны ожиданий, осуждения и оценок. Мы сравниваем услышанное со своими убеждениями. Лишь отказываясь от ожиданий, осуждения и оценок, мы начинаем слушать.

Негативная способность

Никто не знает ответов на все вопросы. Кем мы станем? Что в голове и в душе у другого? Столкнувшись со страхом неизвестности, мы заполняем бездну ложными предположениями. Это «знание» — не что иное, как проекция.

Поэту Китсу принадлежит определение «негативной способности»: это способность признать, что мы не можем знать всего, пока не пережили соответствующий опыт. Незнание — колодец, из которого черпают все знания. Брак — самое явное подтверждение этой теории.

Один мой пациент на сеансе уничижительно отзывался о жене. Я спросил его:

— А что, если мы возьмем и вместе придумаем про нее какую-нибудь дурацкую историю!

Он удивился, рассмеялся и поделился осознанием:

— А ведь я постоянно этим занимаюсь.

Он так много на нее проецировал, что видел лишь свои проекции, а не жену.

Другие люди по определению непостижимы, и мы можем лишь догадываться, какие они. Проекции не помогают постичь внутренний мир наших близких, который остается для нас неизведанной территорией. Подобно первым составителям карт, помещавшим на карты Нового Света мифологические горы, несуществующие города и волшебных существ, мы создаем причудливые фантазии о других людях и воображаем их мотивы. Так мы пробуем составить представление о чужом внутреннем мире, который остается скрытым.

Пытаясь понять другого человека, трудно признать, что мы ничего не знаем и не можем знать. Есть большое искушение заполнить пустоту вымыслом. Поскольку это наш вымысел, он кажется фактом. «Если я так чувствую, значит, это правда», — думаем мы.

Неизвестное окружает нас со всех сторон. Мы сами неизвестное. Мы не можем предсказать ни будущее, ни изменения на фондовом рынке. Например, не в силах вынести непредсказуемость последнего, мы обращаемся к иррациональным оптимистам или иррациональным пессимистам, «быкам» или «медведям», торговцам страхом и жадностью, которые скармливают нам свой вымысел. Их противоречивые фантазии лишь отражают наш отказ терпеть незнание. Аналогично, когда мы не понимаем другого человека, мы делаем предположения о нем, ведь нам слишком трудно принять собственное непонимание.

Одна моя пациентка, женщина средних лет, которой казалось, что все ее притесняют и обижают, сказала:

— Я должна вам признаться: мне не нравится, что вы мне говорите. Вы, наверное, злитесь на меня. На первый взгляд вы кажетесь эмпатичным, но это не так. Зря я думала, что вы чем-то отличаетесь от остальных.

Был ли я виноват в том, в чем она меня обвиняла? Я имел другое мнение на этот счет. Она спрашивала, почему я с ней не соглашался. Не в силах понять мое несогласие, она полагала, что я хочу ее обидеть. Таким же образом, с небольшими вариациями, она пыталась объяснить все свои отношения. Она неизменно считала себя «хорошей», а окружающих «плохими». Таков был ее паттерн невежества: она не допускала, что может не знать другого человека, игнорировала неизвестное в нем и пыталась заполнить эту неизвестность враждебными мотивами. Проигнорировав факт (неизвестность моих мотивов), она сразу перешла к следующему шагу: заполнила неизвестность своими предположениями. Она никогда бы не увидела меня настоящего за стеной своих убеждений. Эта стена мешала ей познать реальность.

Вместо того чтобы познавать через проживание и чувствование, она пыталась избежать опыта, занимаясь псевдомышлением[35]. Все ее проблемы объяснялись тем, что она «все знала». Но чтобы по-настоящему познать реальность, ей надо было отказаться от своих убеждений, «раззнать» ложь, которая заменила ей жизнь, близких и меня. У нее был выбор: признать, что она меня не знает, или подогнать меня под свои фантазии. Выбирая второй вариант, она оказывалась наедине с искаженным, карикатурным образом реальности, от которой, естественно, можно было ожидать лишь самого ужасного.

Люди могут проецировать свой внутренний мир на окружающих, чтобы избежать чувств, или на психотерапевта, чтобы тот подыграл им и согласился стать «сценой», где человек сможет проанализировать свои проблемы. Психотерапевт тоже должен обладать негативной способностью мириться с неизвестностью.

Однажды ко мне пришел пациент, страдавший шизофренией, и сказал:

— Джон, я поставил вам диагноз.

— Да что вы говорите, — ответил я, — и какой же?

— Сатириазис — неуправляемый сексуальный голод по отношению к женщинам, — ответил он и рассмеялся.

— О боже, и как вы это поняли? Даже мой психоаналитик ничего подобного не заметил.

Он усмехнулся и ответил:

— Но это же очевидно.

— Ого! Что ж, мне стыдно. Я думал, что хорошо научился скрывать свой диагноз. И как, по-вашему, есть надежда на излечение?

— Да, но вам понадобится очень длительная психотерапия.

Предложив ему роль своего «психотерапевта», я спросил:

— Как думаете, в чем причина моей болезни?

— Наверное, в младенчестве вас слишком мало кормили грудью.

— Думаете, поэтому я одержим женским бюстом?

— Да. — Он рассмеялся и продолжил анализировать мою «болезнь» в течение последующих двадцати минут, а потом сказал: — Что ж, хватит про вас. Хочу поговорить о чем-нибудь еще.

— Хорошо, раз вы настаиваете. О чем же вы хотите поговорить?

— Мне трудно начинать разговоры с женщинами.

Пациент не хотел, чтобы ему прямо диагностировали сатириазис, назвав это его проблемой. Он хотел, чтобы я стал «сценой», где можно разыграть свою проблему, чтобы потом он мог проанализировать ее самостоятельно, уже в себе. Мне пришлось поверить, что он найдет способ отрефлексировать внутреннюю жизнь, сперва спроецировав ее на меня. Точно так же от нас требуется поверить, что мы со временем поймем людей, которых пока не понимаем. Но чтобы это произошло, мы должны столкнуться с неизвестностью. Перефразируя Симону Вейль, что, если первородный грех — не что иное, как наше стремление заполнить пустоту и разгадать загадку другого человека?[36]

Без веры и открытости, не в силах понять другого человека, мы предполагаем, приписываем и проецируем. Одна моя пациентка пожаловалась: «Не знаю, почему муж не хочет новый дом. Он так не уверен в себе и переживает из-за долгов. Когда речь заходит о деньгах, он ведет себя иррационально». Она смогла выдержать неизвестное буквально одну секунду, а потом сразу взялась заполнять его своими предположениями. Опасность здесь в том, что она видит перед собой лишь свои предположения, а не мужа.