Дон Барлоу – Тебе показалось. Как противостоять газлайтерам и тем, кто отравляет нашу жизнь (страница 12)
Они спрашивали, где родители покупают нам одежду, к какому парикмахеру водят, и говорили, что наверняка у нас прекрасная няня – ведь мы так хорошо себя ведем.
Все семьи в Стоуни-Брук старались держать марку респектабельности и из кожи вон лезли, чтобы соответствовать высокому статусу. И, само собой, на детях это давление сильно сказывалось – они должны были быть идеальными во всех отношениях.
– Когда я был ребенком, меня одевали исключительно в брендовую одежду, – признавался Роберт. – Можете себе это представить? Маленький пацан в рубашке-поло от какого-нибудь крутого дизайнера? Ну не сумасшествие ли?! Из-за этих штанов и рубашек с брендовыми ярлычками я не мог, как все мальчишки моего возраста, нормально бегать по улице, я не мог ни испачкаться, ни залезть в лужу, ни свалиться со скейтборда и порвать джинсы на коленках. Я должен был и днем и ночью оставаться чистеньким, свежим, причесанным и отглаженным, как с картинки. Если по несчастью я случайно портил или пачкал какой-нибудь из своих крутых свитеров, дома меня неминуемо ждал скандал. Мама совала мне под нос чеки от моей одежды (она их зачем-то сохраняла) и отчитывала меня за мое наплевательское отношение к дорогим вещам.
– Ты хотя бы имеешь представление, сколько стоит этот свитер?! Вечно вывозишься в грязи! А платить за химчистку тоже ты будешь?! – вопила она.
Оглядываясь назад, я понимаю, что она использовала эту тактику, чтобы я просто сидел с ней дома все выходные. Она, видимо, до смерти боялась, что у меня появятся друзья, и в прямом смысле слова
Но больше всего я ненавидел, когда она начинала сравнивать меня с моим старшим братом Сэмом. Что бы он ни делал – она всегда оценивала его на высший балл. Сэм в обед доедает все овощи! Сэм сам, до прихода домработницы, наводит порядок в своей комнате! Сэм всегда и всем улыбается! Если бы Сэма можно было канонизировать, мама бы постаралась это устроить, настолько он в ее глазах был безупречным, чуть ли не святым.
– Почему ты не можешь вести себя как Сэм? – вздыхала она, глядя на меня с отвращением.
Но внезапно в один прекрасный день ее отношение менялось, и я занимал место ее любимчика, а Сэма скидывали с пьедестала. Что хуже всего, я в это верил. Мама обнимала меня и говорила:
– Ты знаешь, что ты идеальный ребенок?
От этих ее слов я чувствовал себя чуть ли не на седьмом небе!
Несколько дней подряд мы ходили с мамой есть мороженое, и теперь уже Сэма не брали с собой. Мама отказывалась проверять его домашние задания и говорила, что вечно он одет как попало. Хотел бы я сказать, что в конечном итоге очнулся от наваждения, но я был еще слишком мал. Я заглатывал наживку как огромный кусок шоколадного мороженого в вафельном рожке.
Думаю, не удивлю вас, сказав, что счастье длилось недолго. Да оно и не должно было длиться долго. Маме просто нравилось сталкивать нас с братом лбами, чтобы не дать нам сблизиться. Так и вышло: даже сейчас у нас с Сэмом довольно натянутые отношения. В детстве мы постоянно дрались. Мама нас разнимала и тут же принимала либо мою, либо его сторону, а проигравшего оставляла без поддержки.
В результате мамина тактика привела к тому, что к подростковому возрасту я напрочь потерял уверенность в себе и стал бояться пробовать что-то новое. Даже клуб юных астронавтов в школе казался мне чем-то недостижимым. И все же меня привлекали математика и естественные науки, потому что, занимаясь этими предметами, я чувствовал себя как в своей тарелке. Я был уверен, что это мое. И слава богу, мне хватило ума не рассказывать о моих увлечениях маме.
Все детство и юность я был убежден, что ничего собой не представляю. Мама постоянно с кем-то меня сравнивала – и, как правило, не в мою пользу. В восемнадцать лет, когда я собрался съезжать из родительского дома, мама сказала, что больше не будет давать мне деньги. «Да на здоровье, – подумал я. – Можешь хоть все отдать своему любимчику Сэму».
Помню, когда я устроился на работу в свою первую автомастерскую, я думал, что парни с работы начнут надо мной насмехаться, говорить, что я неуч и тупица и они зря меня взяли. Однако этого не произошло. И к моему великому удивлению, вскоре я обнаружил, что ко мне, напротив, все относятся с большим вниманием. А я-то думал, что меня приняли исключительно из жалости – представляете! У меня словно впервые в жизни с глаз спала пелена, и я увидел, что достоин уважения.
Мой отец запрещал мне выражать эмоции. Разумеется, он не говорил прямым текстом:
– Никаких эмоций.
Но когда я пыталась сказать, что мне грустно или я в растерянности, отец просто начинал махать руками, как при пожаре, и говорил:
– И даже слышать ничего не хочу!
При этом, если он сам злился, радовался или плакал (да, бывало и такое), он требовал от нас внимания.
Он устраивал целые представления и начинал нас грузить своими витиеватыми речами. А если кто-то из домашних осмеливался зевнуть или посмотреть в окно, он тут же разражался громкой обиженной тирадой.
Этот посыл для меня был абсолютно ясен: испытывать чувства дозволено только ему. Аналогичным образом, если он совершал плохой поступок, то обвинял детей в том, что это они его «заставили». Когда он впервые при мне ударил маму, он заявил, что это наша вина, потому что мы, дети, ведем себя «просто невыносимо».
Я была совершенно сбита с толку. Помню, как зареванная лежала в кровати и пыталась найти логику в его словах. Я была еще маленькой, мне тогда было всего девять, и мне даже в голову не приходило подвергнуть его слова сомнению. Наоборот, я пыталась вспомнить, что же мы с братьями натворили, что он так разозлился на маму.
Конечно, ответа я не нашла.
Отец хотел, чтобы я постоянно пребывала в смятении. Ему ужасно нравилось, когда я не понимала, о чем он говорит, что имеет в виду и что происходит. Он снисходительно смотрел на меня как на дурочку и пускался в объяснения, как будто тупее меня в целом мире не было человека. А если я получала хорошую отметку в школе, он всегда говорил, что я просто списала, хотя это было не так.
– Не забудь сказать спасибо тому, кто дал тебе списать, – бросал он с ухмылкой.
После первых пятнадцати раз я перестала на это реагировать и просто отвечала:
– Так и сделаю, – и спокойно уходила в свою комнату.
Вскоре отец потерял ко мне всякий интерес. Я научилась его игнорировать, а это как раз-таки и выводило его из себя. Он наслаждался, если ему удавалось меня расстроить или привести в отчаяние. Однако отсутствие реакции с моей стороны здорово его злило.
Он использовал любую возможность, чтобы нарушить мое психическое и эмоциональное равновесие. Например, звал моих братьев есть пиццу, а меня якобы «случайно» забывал позвать. Все его надежды были на то, что я разозлюсь или обижусь, когда вернусь домой и узнаю об этом. Однако я использовала эту возможность, чтобы приготовить себе что-нибудь вкусненькое. Он же, приходя домой и видя, что я нисколько не огорчилась, а, напротив, наслаждаюсь изысканным ужином, просто вскипал от гнева.
Отец бил не только маму. Он поколачивал и нас, хотя в основном братьев. Думаю, он рано заметил, что я его не люблю, поэтому поднимать на меня руку считал пустой тратой времени. А вот мои братья души в нем не чаяли. Отец играл на гитаре и гонял на мотоцикле! Он ушел от мамы к женщине помоложе – более покладистой и с выдающимися формами! Они все ему прощали! Достаточно было ему сказать им пару ласковых слов, и они тут же забывали, как он их колотил и осыпал оскорблениями.
Я пыталась обратиться за помощью к школьному психологу, но отец моментально это пресек. Один из братьев сказал ему, что видел, как я захожу в кабинет, и отец тут же отправился к маме, чтобы наказать ее за мою ошибку. Он вломился к нам в дом, влепил маме пощечину и, ткнув в меня пальцем, прорычал:
– Это твоя вина, что матери досталось!
Это был первый и последний раз, когда я пыталась пойти к психологу. Даже сейчас я ужасно боюсь психотерапевтов, как и любых других специалистов в области психологии. Отца уже нет, но меня по-прежнему преследуют ужасные воспоминания.
Уже после того, как он умер, я узнала, что его собственный отец, наш дед, был таким же. Я не встречалась с дедом, но знала, что наш отец его люто ненавидел. И нас учил тому же. Для меня это стало важным открытием. Я тогда подумала: «Что бы ни случилось, я ни за что не стану таким, как он».
Я с бо́льшим вниманием стала относиться к тому, как веду себя в отношениях с парнями, а потом и с мужем, и даже с нашими детьми. Вместо походов по психологам я прочла тонны книг о том, как правильно строить отношения и оставаться открытой и честной с партнером и не отказываться от ответственности. Я делала все, чтобы не совершить отцовские ошибки.
Я по сей день продолжаю работать над собой. Легко ткнуть пальцем в другого и сказать, что это он виноват в твоей боли. Гораздо сложнее взглянуть в зеркало и задать себе вопрос: а что я могу сделать, чтобы стать лучше? Что я могу изменить? И, поверьте, эта постоянная внутренняя работа того стоит.
Мама обожала правила. Настолько, что постоянно придумывала новые, и в результате выяснялось, что многие из них противоречат старым. Например, она настаивала на том, что я должна просыпаться и собираться заранее – до того, как она встанет. При этом я должна была просто сидеть в гостиной и терпеливо ее ждать. Если же я включала мультики, открывала книжку или выходила из дома, она просто слетала с катушек.