Дэвид Фиделер – Завтрак с Сенекой. Как улучшить качество жизни с помощью учения стоиков (страница 31)

Сенека был абсолютно убежден, что любой день может стать для нас последним. Он считал, что мы должны без какого-либо намека на тревогу учитывать свою неминуемую смерть и принимать ее с радостью, даже если она придет сегодня. На практике это означает что, перед тем как лечь спать, нужно завершить все важные дела. «Настроим же душу так, словно мы дошли до конца, – писал он, – не будем ничего откладывать, чтобы всякий день быть в расчете с жизнью»[316]. Такая практика помогает не принимать ничего как должное, с благодарностью оглядываться на свою жизнь, напоминает о необходимости жить полной жизнью, согласно своим внутренним ценностям.

Сенека, который умел ложиться спать, испытывая благодарность и предполагая, что его жизнь действительно может закончиться, был образцом человека, живущего полной жизнью. Но если мы проснемся утром, нужно обрадоваться новому дню и с благодарностью принять его. «Счастливей всех тот, кто без тревоги ждет завтрашнего дня: он уверен, что принадлежит сам себе. Кто сказал “прожита жизнь”, тот каждое утро просыпается с прибылью»[317].

Глава 12. Время скорбеть

…Порой слезы льются, как их ни сдерживай, и, пролившись, облегчают душу.

Пусть слезы льются

Ранние стоики Греции придерживались необычно жесткой и странной теории: если у мудреца-стоика или мудрого человека умирает близкий друг, он не должен оплакивать его смерть, поскольку такие эмоции порождаются ложными представлениями. Сенека решительно отвергал эту точку зрения и считал слезы и скорбь абсолютно уместными. Он писал: «Хотя я знаю, что найдутся некоторые люди скорее с жестокими, нежели мужественными жизненными принципами, которые утверждают, что мудрый не скорбит», полагая, что это бесчеловечно[318]. А вот что он говорит в одном из писем к Луцилию: «Я не исключаю мудреца из числа людей, не утверждаю, что он чужд боли, словно бесчувственная скала»[319].

Для Сенеки слезы, которые мы проливаем, теряя любимого человека, не происходят из ложных суждений. Они результат естественных человеческих чувств на самом глубоком уровне нашей души. Другими словами, они инстинктивны. В одном из писем Сенека рассказывает, как оплакивал смерть близкого друга. Вполне логично предположить, что Сенека плакал, когда умер его единственный ребенок, младенец, – за двадцать дней до того, как император Клавдий сослал философа на остров Корсика. Он описывает ребенка, умирающего на руках бабушки – матери Сенеки, Гельвии, – а та покрывает его поцелуями. У Марка Аврелия умерли несколько детей, и нам известно, что он плакал на публике, скорбя о смерти друзей.

Сенека был убежден, что плач – это естественная, физиологическая реакция человека, естественное чувство (см. главу 4). Скорбь и слезы инстинктивны, и поэтому они порождаются ошибочными убеждениями или суждениями, как негативные эмоции. Сенека знал, что даже животные оплакивают смерть своего потомства. Птицы начинают волноваться, если, вернувшись в гнездо, обнаруживают пропажу яйца. Скорбь распространяется не только на представителей своего вида: собаки часто тоскуют по умершему хозяину, а люди, в свою очередь, оплакивают смерть любимого питомца.

Сенека серьезно относился к скорби. Он написал пять работ, утешая друзей или родственников, которые потеряли любимых людей[320]. В этих работах он предлагает ценные советы, как достойно скорбеть, как ослабить струну горя, прежде чем она успеет появиться, и как преобразовать скорбь в нечто позитивное – в счастливые воспоминания о тех, кого мы потеряли.

Суть отношения Сенеки к скорби – отдать ей должное. Другими словами, мы не должны сдерживать естественных слез, но и специально вызывать их не нужно; не следует также выставлять свое горе напоказ перед другими.

Сенека считал, что слезы бывают разные. Слезы скорби приходят к нам, когда мы узнаем об утрате любимого человека и видим на похоронах его безжизненное тело. Эти слезы мы не в силах сдержать, поскольку их исторгает природная необходимость; от боли и скорби мы задыхаемся и сотрясаемся всем телом. Эти слезы непроизвольны и неконтролируемы[321].

Но бывают и другие слезы – мы можем назвать их слезами радости, и они приходят тогда, когда мы возвращаемся памятью к тому, кого потеряли. Мы вспоминаем его милый голос, приятные беседы, которые вели с ним, его благородные поступки. В отличие от мучительных слез скорби, мы сами даем им выход; они не приходят к нам против воли, а вызываются приятными воспоминаниями о счастливых днях[322].

Иногда даже у мудреца-стоика слезы текут сами собой. И это не негативная эмоция, а просто признак человечности и достоинства. Можно, отмечает Сенека, повиноваться природе, не теряя спокойствия и душевного равновесия[323].

Найти золотую середину

Пусть при утрате друга глаза не будут сухими и не струят потоков: можно прослезиться – плакать нельзя.

…И в скорби можно явить скромность.

Сенека считал, что все люди тесно связаны с теми, кого они любят, и поэтому слезы и скорбь от утраты близкого человека совершенно естественны. Это катарсис. Такое горе невозможно удержать внутри; оно должно найти выход. Плач – сложное явление, не до конца изученное. Но мы знаем, что плач стимулирует выработку окситоцина и эндорфинов. Эти химические вещества помогают ослабить боль, улучшают настроение, успокаивают[325].

Сенека не порицал скорбь и слезы, когда они искренние или естественные. Но некоторые люди усиливают свое горе, переходя грань того, что требует природа. А некоторые доводят себя буквально до безумия. Примером тому может служить Марция, первый человек, которому Сенека пытался помочь справиться с горем. Мы мало знаем об этой женщине, но Сенека писал ей потому, что она все еще пребывала в глубоком отчаянии после потери сына, умершего три года назад. Философ отдавал должное мужеству и величию духа Марции, но считал, что она не давала угасать своему горю, превратив его в нечто вроде болезни. Марция крепко держала «в своих объятиях скорбь, которая заместила… сына»[326].

Сенека был убежден, что мы должны стремиться к умеренности в своем горе, а сильные страдания на протяжении долгого времени – это неестественно. Ему также претило, когда люди преувеличивают свою скорбь, демонстрируя ее на публике. Как он писал Луцилию, слезы «пусть льются столько, сколько требует чувство, а не подражанье. Не будем ничего прибавлять к нашей скорби и преувеличивать ее по чужому примеру. Горе напоказ требует больше, чем просто горе»[327].

Сенека отмечал, что на публике люди часто выражают свою скорбь громче, желая, чтобы их услышали. Но в отсутствие свидетелей их горе ослабевает, поскольку теперь его никто не видит. Сенека ценил естественность и поэтому был убежден, что печаль должна быть искренней, основанной на природных потребностях. Она не должна превращаться в спектакль, разыгрываемый перед публикой.

Исходя из этого, Сенека стремился к умеренности в скорби. Не нужно лишать свою скорбь любви и искренности, но не следует и превращать ее в лицедейство – или того хуже, в разновидность безумия. Утрата близкого человека переполняет нас горем, и долгое пребывание в этом состоянии может превратиться в потакание своим слабостям. И наоборот, отсутствие скорби – это признак бесчувственности и бесчеловечности. Даже в горе мы должны искать баланс между разумом и искренней любовью[328]. Вот что советовал Сенека своему другу Полибию, потерявшему брата:

Пусть лучше разум сохраняет ту умеренность, которая не похожа ни на нечестие, ни на безрассудство, и пусть он держит нас в таком состоянии, какое соответствует любящей, но не смятенной душе. Пусть слезы текут, но пусть они и прекращаются, пусть исторгаются из глубины души вздохи, но пусть они и кончаются. Управляй своей душой так, чтобы тебя могли одобрить и мудрые люди, и братья[329].

В конечном итоге скорбь рассеется естественным образом – для этого нужно только время. Но еще лучше, если мы сможем перешагнуть через скорбь, не дав ей иссушить себя. Сенека советовал Луцилию: «Так что уж лучше сам оставь скорбь, раньше чем она тебя оставит»[330].

Ослабить удар горя

Разве плачут над тем, о чем сами говорили: оно произойдет непременно? Сетующий на чью-нибудь смерть сетует на то, что умерший был человеком.

Потеря любимого человека не может не вызвать скорби. Но можно ослабить испытываемый шок, если заранее осознать, что все наши родные и близкие смертны, и однажды наши дороги навсегда разойдутся. Сенека даже полагал, что людям, у которых есть дети, полезно думать: «Когда я его родил, я уже тогда знал, что он умрет»[331]. И это не бессердечие, а просто констатация природы человека.

Осознание, что близкий человек умирает, ослабляет шок от его неожиданного ухода. Когда мне было двадцать семь лет, моего отца, прожившего замечательную жизнь, положили в больницу. Все понимали, что ему осталось недолго. Месяц спустя, 31 декабря, он умер. Я сказал тогда: «Он ушел от нас вместе со старым годом». Проживи отец еще шесть дней, ему бы исполнилось семьдесят пять. Мое горе было очень сильным. Но поскольку все знали, что он обречен, первоначальный шок был слабее, чем если бы смерть пришла внезапно, без предупреждения.

Сенека отмечал: «Предвиденные задолго несчастья поражают слабее»[332]. Но нам трудно представить, что люди в расцвете сил или те, кто гораздо моложе нас, могут внезапно умереть. Вот почему полезно время от времени напоминать себе, что такое действительно может случиться. Но даже Сенека не сумел последовать своему совету, когда в молодом возрасте умер его друг Анней Серен. Философ признавался Луцилию, что безудержно плакал «по дорогом мне Аннее Серене». Причина в том, что Серен был гораздо моложе Сенеки, и тот «никогда не думал, что он может умереть раньше меня». Вывод после безвременной кончины друга таков: «Нам надо постоянно думать о том, что смертны и мы, и любимые нами… Что может случиться всякий день, может случиться и сегодня»[333].