Чжан Вэй – Старый корабль (страница 79)
— Валичжэньская бригада по пропаганде идей Мао Цзэдуна начинает битву!
Стоявшие сзади подхватывали:
Начинает, начинает, начинает! Битву, битву, битву! — И представление начиналось. Чаще всего исполняли «Два старика учат „Избранные произведения Мао“» и «Две старухи учат „Избранные произведения Мао“». При этом два старика с белыми платками на головах стояли на возвышении спина к спине и беспрестанно раскачивались — чем шире, тем лучше. Однажды Суй Бучжао, принимавший участие в представлении номера «Два старика учат „Избранные произведения Мао“», тоже без конца раскачивался, его маленькие ножки заплетались, он несколько раз падал, но снова вставал, чем заслужил всеобщее признание. Вдохновлённые этим, ответственные за представление мобилизовали в городке и округе несколько самых пожилых стариков и старух, наложили им грим и послали на сцену. Но от глубоких морщин, ярко выделявшихся от грима, зрителям стало неловко, и это представление провалилось. Самое глубокое впечатление на всех произвёл спектакль под названием «Дети могут дать хороший урок». В нём дети тех, кто подвергся разоблачению и критике, в вокальном номере, в форме сказа куайбань[80] или в виде юмористического диалога сяншэн рассказывали о злодеяниях родителей. Им было и стыдно, и хотелось обозначить грань между ними и родителями, а также позаботиться о минимальном художественном уровне, поэтому нередко выглядели они жалко. Почитай, лучшим было выступление детей богатого крестьянина Ма Лаохо под перекличку трещоток куайбань. Чтобы соответствовать, они называли себя «детьми, которые могут дать урок»: «Эй, эй! Бамбуковые трещотки сотрясают небо! Послушайте, товарищи, наш рассказ… Ма Лаохо, ещё ведёшь себя плохо? Ведь от нас, „детей, которые могут дать урок“, пощады не жди, пощады не жди!»
Поток бунтарей продолжал волной раскатываться по городку. Вскоре вся улица была заклеена карикатурами и дацзыбао — «газетами больших иероглифов». Содержание этих дацзыбао было разнородным: разоблачалось и воровство, и реакционные высказывания, и поддержка тем или иным ответственным работником людей с нехорошим происхождением, и тому подобное. Почти во всех дацзыбао присутствовала одинаковая фраза: «Какие коварные тайные планы!» Затем остриё критики в дацзыбао постепенно переместилось на горком партии, особенно на городского голову Чжоу Цзыфу. В них упоминалось множество злодеяний Чжоу Цзыфу и иже с ним за много лет, в особенности бесчинства до и после «большого скачка», в результате чего много людей умерло с голоду; использование вооружённого отряда, незаконные аресты простых людей и тому подобное. Вопросы налогообложения, вопросы распределения, назначения на работу, снабжения, призыва — все эти бесчисленные вопросы переместились с улиц в проулки. Бунтари добрались и до парткома, обклеили всё снаружи дацзыбао, в которых рассказывалось об интересных эпизодах, неизвестных простым людям: Чжоу Цзыфу заигрывал с одной машинисткой, та сообщила в парторганизацию, но сразу никакого решения принято не было. Городок закипел гневом. Наконец, нашёлся талант, нарисовавший карикатуру: Чжоу Цзыфу в образе хряка с несколькими длинными, спиралевидными удами, которые сжимались и расширялись. А рядом — стайка до смерти перепуганных, ни в чём не виновных женщин. Следом появилась вторая подобная карикатура, потом третья. Кто-то попросил Длинношеего У начертать большой лозунг боевого содержания: «Долой прорвавшегося во власть капиталиста Чжоу Цзыфу!» Потом появился ещё один плакат: «Долой горком!» Умеющие читать старики с подавленным видом моргали глазами и шептали одно: «И впрямь бунтари, уж и на ямынь[81] пошли». Они полагали, что скоро и солдаты появятся. И они не ошиблись: пришёл отряд солдат. Но позже командир отряда заявил: «Мы решительно выступаем за то, чтобы сражаться вместе с революционными массами, и будем вместе до победы!» Это опять запутало стариков. Некоторые из них посовещались и сердито сказали: «Тогда и мы бунтовать будем!»
После того, как городок наводнили дацзыбао про горком и Чжоу Цзыфу, появились новые, направленные против Четвёртого Барина Чжао Бина. В одной говорилось, что он не один десяток лет заправляет на улице Гаодин, держит в страхе весь Валичжэнь, несёт ответственность за многие случаи избиения людей, что он спелся с Чжоу Цзыфу, вступил с ним в сговор и бесчинствовал. В другой напрямую задавался вопрос: почему люди закрывают глаза на то, какую отвратительную роль играл Чжао Бин во время «большого скачка», кампании по «социалистическому обучению» и «четырёх чисток»[82]? Кто-то умер от голода, кто-то от преследований, кто-то покончил с собой — не было ли это связано с ним? Такие дацзыбао были редки, как звёзды на утреннем небосклоне, но особенно привлекали внимание. К этой подходили целые толпы, и читали молча. Дацзыбао провисела день, а ночью её сорвали. Прошло немного времени, и появилась карикатура на Четвёртого Барина, на которой больше всего бросался в глаза его безразмерный зад. Все окружили карикатуру, но вскоре появился человек с ведром клейстера и приклеил рядом ещё одну дацзыбао. Народ глянул: вроде тоже про Четвёртого Барина, только в отличие от других дацзыбао имя Чжао Бина написано перевёрнутыми иероглифами[83]. Глазевшие на карикатуру, тоже подошли посмотреть на новую дацзыбао. Кто-то закричал, что не знает одного иероглифа, и подтащил расклеивавшего к стене: «Вот, вот». Тот поставил ведро с клейстером и подошёл поближе: «Которого?» Сзади вылетел кулак и с силой ударил его в голову: «Вот этого!» Человек ударился головой о стену, разбил нос, потекла кровь.
В Валичжэне появились разнообразные «боевые отряды» и «корпуса бунтарей-цзаофаней», их было столько, что не могли разобраться даже самые сметливые. Длинношеий У только и делал, что расписывал «боевые знамёна» для этих организаций, и каждая в качестве благодарности дарила ему «памятный знак великого вождя». Размеры значков становились всё больше — сначала с пуговицу, потом с медное блюдо. Как только эти организации не назывались: такие, как «Корпус Цзинганшань»[84] или «Непобедимый боевой отряд», ещё были понятны, но разобрать смысл названий «Боевой отряд „Бушующие три потока“» или «Объединённое революционное главное командование „Истинная кровь“» было абсолютно невозможно. Вступающий в организацию давал клятву отстаивать её до смерти. Между организациями шли постоянные препирательства и ругань. Уже почти не осталось людей, кто никуда не вступил, поэтому на каждом углу шли бесконечные дебаты и обмен колкостями. Если муж с женой не были в одной организации, они постоянно спорили перед сном, бранились во время еды, а в постели сразу теряли интерес друг к другу. Расхождения встречались на каждом шагу, даже ученик начальной школы мог повесить дацзыбао на спину отцу. Урождённая Ван вступила в «Объединённое революционное главное командование», а её муж, хоть и изнурённый донельзя, — в «Боевой отряд „Бушующие три потока“». Она никогда его особо не жаловала, а теперь стала ненавидеть новой ненавистью, просто выносить не могла и однажды холодным вечером просто выпихнула с тёплого кана. Тот замёрз, простудился, тяжело занедужил, перестал вставать и вскоре умер. На улицах, если гревшиеся на солнышке старики входили в разные организации и их «взгляды» различались, они забирали свои складные стульчики и расходились. Прохожего часто могли остановить и потребовать не денег, а его «точку зрения»: «Ты какой точки зрения придерживаешься?» И хорошо, если только нотацию прочитают, а то ведь ещё отходят руками и ногами. «Точкой зрения» интересовались не всегда, могли остановить и сурово приказать: «А ну, прочитай наизусть отрывок из „Памяти Бэтьюна“![85]» Суй Бучжао вёл себя не так, как все, его «точка зрения» менялась неоднократно, за месяц он вступил в двадцать с лишним организаций и говорил, что «у каждой свой вкус, а я люблю что-нибудь новенькое». В каждой организации он заводил приятелей, и в результате никаким издевательствам не подвергся. Рассказывал приятелям о своих приключениях в море, объяснял, какой смысл несут строчки «В бурном море не обойтись без кормчего»[86], чтобы убедить народ. Разномастных организаций развелось хоть пруд пруди, но самыми мощными оказались «Корпус Цзинганшань» и «Непобедимый боевой отряд». Чжао Додо стал командиром последнего и устроил в подвале свой штаб.
Ситуация становилась всё более запутанной и напряжённой. Различные неподтверждённые слухи заставляли людей дрожать от страха. Одни говорили, что весь городок будут заново перестраивать в соответствии с «точкой зрения», некоторых — таких, как Ма Лаохо и обитателей усадьбы Суй, — возможно, «вышвырнут из дома». Другие утверждали, что это движение будет идти вглубь и вширь, что революционные бунтари установят диктатуру. Пронёсся слух, что в одной деревне недалеко от городка ночью происходят аресты. Те, кого увели, не возвращаются, а мы к своим «идущим по капиталистическому пути» относимся деликатно. А ведь «революция — это бунт», не «вышивание красивых картин»[87]! Слухи ходили самые разные, и некоторые понемногу подтверждались. Среди ночи стали пропадать люди, и, наконец, стали раздаваться призывы к борьбе с каппутистами. Но большинство пропавших вернулись, от них посыпались бесконечные жалобы, что их подвешивали и избивали, раздевали и методично хлестали ивовыми прутьями по этим самым частям. Их организации расклеили по улице дацзыбао с лозунгом «Притеснителям революционных масс не скрыться от наказания!» Если пропадала девица, она возвращалась обязательно с опухшим лицом, но хранила молчание и не рассказывала, что перенесла.