Чжан Вэй – Старый корабль (страница 81)

Кто мелькнул чёрной тенью? Видимо, это навсегда останется загадкой.

Яснее ясного было то, что горкома нет, нет и власти. Даже пару десятков лет спустя люди без конца вздыхали, вспоминая об этом: мол, то, что этот заместитель не удержал в руках власть — ерунда, главное, что потерян горком. Разве можно было так радоваться разводу, чтобы потерять голову, остаться без печати и навеки опозорить своё имя?

Пока власть в городке переходила из рук в руки, кое-кто давно следил за улицей Гаодин. О том, что реальная власть в руках Четвёртого Барина, знали все. После случая с румяным парнем немногие осмелились бы окружить тот маленький дворик. Когда горкома не стало, стало ясно, что власть всё больше сосредоточивается на улице Гаодин. Вопрос был в том, кто осмелится вырвать её из широких лапищ Четвёртого Барина. Кто-то лишь говорил, но было немало и таких, кто горел желанием действовать. В ходе длительной борьбы ненависть к «Непобедимому боевому отряду» росла, и наконец создалась обстановка, когда «Корпус Цзинганшань» и ещё несколько организаций объединились. После совещания в течение трёх дней и ночей они пришли к новому соглашению, приняв решение атаковать улицу Гаодин, этот последний реакционный оплот, и вырвать власть у тех, кто поддерживает каппутистов. Искусному художнику велели нарисовать подробную военную карту улицы Гаодин и повесили на стену. Неизвестно, сколько сигарет выкурили предводители отрядов, всю ночь простояв перед картой и составляя стратегические планы, споря до хрипоты о том, сколько сил нужно расположить в начале улицы и где поставить сторожевые посты. Среди них был один, прочитавший пару положений из «Военного искусства» Сунь-цзы. Он то и дело вставлял «Сунь-цзы сказал» и, в конце концов, так рассердил остальных, что его послали к такой-то матушке с его «чёртовым внучком»[91]. Несколько руководителей пришли-таки к единому решению, абсолютно противоположному стратегии Сунь-цзы. Совещание продлилось два дня. На третий день небо плотно затянуло тучами, подул холодный ветер, люди стали появляться на улицах со странным выражением на лицах. Опытные люди постарше, один за другим, загоняли своих детей домой и закрывали ворота на задвижки. По улицам болтался лишь Суй Бучжао, ковыляя и спотыкаясь, который пытался заговаривать с представителями различных группировок. Кто-то пригрозил ему, мол, погибнешь под копытами коней, но он лишь хохотал в ответ: «Два сражающихся войска гонцов не трогают». А когда над ним смеялись, мол, какой он гонец, заявил: «А может, меня послал дядюшка Чжэн Хэ! Нынче наш большой корабль стоит у пристани и по приказу дядюшки может пальнуть из пушек. Старый корабль, что откопали, видели? Так вот, этот поболе будет! Поберегитесь, хе-хе…» И, заплетаясь ногами, побрёл дальше, оставляя за собой запах вина. Народ не переставал поражаться: нынче винокурни не работают, где он только вино берёт?

Когда диспозиция была завершена, у ворот Четвёртого Барина группа за группой стали появляться люди с дубинками. Часть бойцов Чжао Додо осталась во дворе, и теперь они опирались о стену с винтовками в руках. Другая часть окружила пришедших с четырёх сторон и взяла их в плотное кольцо. Ещё одним кольцом их окружили бойцы объединённой группировки. А тех, в свою очередь, — люди Чжао Додо. Так они и стояли, злобно поглядывая друг на друга, но никто не начинал первым. После всех этих окружений многие уже не понимали, где свои, где чужие, с ненавистью оглядывались по сторонам, пока взгляд не падал на своего же, и получали порцию грязной брани. К полудню животы стало подводить от голода, кто-то крикнул:

— Раньше начнём, раньше закончим!

На стену вскарабкался Чжао Додо в одних коротких штанах, поднял винтовку и выстрелил вверх:

— Пуля — дура, не разбирается.

Услышав выстрел, толпа заволновалась, поднялся беспорядочный галдёж. Из задних рядов донёсся крик:

— Вперёд, в атаку, впе… — Крик резко оборвался, видимо, кричавший получил удар кулаком в лицо. Тут раздался звонкий девичий голос:

— Боевые революционные друзья! Если Чжао Бин не сдаётся, уничтожим его! — Девушка взмахнула рукой, и тут же в толпе зазвучали лозунги. Тыкая в неё издалека пальцем, Чжао Додо обрушил на неё поток непристойной брани, а потом спустил штаны со словами:

— Иди сюда, я знаю, в каком месте у тебя болит!

Толпа грохнула смехом, но его заглушили выкрики «Расстрелять хулигана!» Все смешались, людской поток напирал вперёд с наводящими ужас воплями. Чжао Додо пальнул вверх ещё раз. В это время, скрипнув, отворились ворота.

На ступеньках появилась большая фигура Четвёртого Барина Чжао Бина.

Все мгновенно умолкли.

Чжао Бин кашлянул и начал:

— Уважаемые земляки, извините, что вышел к вам с запозданием… Мне всё известно о перепалках, которые сейчас идут в Валичжэне. Что касается праздных разговоров обо мне, Чжао Бине, я считаю, не нужно оправдываться, всё встанет на места само собой. А сейчас хочу сказать вот что: я человек обычный, откуда у меня способности управлять важными делами улицы Гаодин? Похоже, мой многолетний тяжкий труд стал препятствием на вашем пути. И то, что вы пришли захватить власть, точно отвечает моим замыслам. Я давно хотел снять шапку чиновника и зажить бедной и честной жизнью. И сегодня сказано — сделано, возвращаю власть народу, так что забирайте!

Он отвернул край одежды, оторвал привязанную к поясу кожаную петлю и снял тёмно-красную деревянную печать. Высоко поднял её над правым плечом, крепко сжав двумя руками, и с благоговейным выражением на лице воскликнул:

— Покинув мои руки, она в них больше не вернётся, так что смотрите, дорогие земляки!

Он сделал полшага назад, руки тоже отвёл назад, размахнулся и резко бросил перед собой. Печать мелькнула в воздухе.

Чжао Додо издал отчаянный вопль, но получил суровую зуботычину от Чжао Бина.

Многие шарахнулись от печати там, где она упала на землю. В тот же миг другие рванулись поднимать её. Схвативший печать высоко поднял её над головой, другие встали на его защиту, и все вместе они удалились. Чжао Додо хотел послать своих людей в погоню, но Четвёртый Барин криком остановил его.

Во дворе усадьбы семьи Суй уже несколько месяцев или стоял страшный галдёж, или повисала полная тишина. Организации бунтовщиков приходили шуметь постоянно, их требования повторялись, все протыкали землю стальными щупами. Семья Суй раньше славилась, и ни одна уважающая себя организация не могла обойти этот двор. Братьев и сестру выстраивали в шеренгу, и вожаки выговаривали им, тыкая в них указательным пальцем. Особенно им нравилось тыкать Ханьчжан и, косясь на неё, приговаривать: «Ух, крошка!» Один раз Суй Баопу отвёл этот палец от сестры и тут же получил удар кулаком в лицо. Из носа потекла кровь, замочив несколько слоёв одежды. Ударивший ещё не успел отдёрнуть кулак, а к нему, словно маленький леопард, метнулся Суй Цзяньсу и яростно вцепился зубами в руку. К нему подскочили двое, стали бить по голове, по рёбрам, пинать ногами, но он хватки не отпускал. Укушенный вопил во всю мочь и в конце концов свалился на землю. Цзяньсу упал вместе с ним. Кто-то наступил ему на голову и разжал зубы стальной арматурой.

Братьев увели, этим же вечером раздели догола, подвесили и принялись хлестать по всему телу ивовыми прутьями. Два дня и две ночи они кричали от боли, а потом и кричать не осталось сил. На третий день племянников выкупил за две бутылки водки Суй Бучжао и притащил домой. Оба уже не могли шевельнуться. Под покровом ночи Суй Бучжао привёл Го Юня, и тот намазал тела братьев каким-то кремом с запахом ржавчины.

Пока мятежники рыскали в поисках печати, во дворе усадьбы Суй установилось затишье. Члены семьи передвигались крадучись, говорили шёпотом, иногда даже объяснялись жестами. В полный голос осмеливался говорить лишь приходивший Суй Бучжао. Баопу и Цзяньсу никак понять не могли, где только дядюшка выпивку достаёт, разило от него, как из бочки. Позже довольный Суй Бучжао раскрыл секрет: водку своим способом тайно гнала урождённая Ван. Водка получалась крепкая, только чуть отдавала уксусом.

Как-то он зашёл купить сластей и нечаянно обнаружил синий кувшин расписного фарфора, открыл затычку, и во все стороны пошёл винный аромат. Но урождённая Ван не призналась, сказала, что это маринад. Тогда Суй Бучжао сказал, что она молодеет день ото дня, урождённая Ван захихикала и, приняв его ухаживания, таки подтвердила, что это вино. Но испробовать не дала. Суй Бучжао весь исходил от переживания и время от времени останавливался, чтобы постучать пальцем по её тонкой грязной шее, но в тот день вина так и не выпил. Позже он выяснил, что она состоит в группировке «Революционное главное командование», сразу постарался записаться туда, а потом снова отправился к ней. Завидев его, урождённая Ван расхохоталась: «Пей, сколько влезет, обжора старый». — Суй Бучжао и накачался изрядно. Сам не заметил, как заснул, а проснувшись, увидел, что дверь заперта снаружи на замок, внутри никого нет, руки связаны на пупке, так что и не пошевельнуться. В тот день он смирно ждал, пока урождённая Ван вернётся, и они стали пить уже вдвоём, опохмеляясь, чего уже давно не случалось… Он довольно долго курсировал между урождённой Ван и усадьбой семьи Суй. С одной стороны было кровное родство, с другой — притягательная сила вина. Потом братьев и сестру Суй арестовали ещё раз, но Ханьчжан вскоре была освобождена одним влиятельным лицом, и братья тоже благополучно вернулись домой. Ситуация в это время развивалась всё более стремительно, в провинциальном центре был создан ревком, и в Пекин было отправлено приветственное письмо, начинавшееся «Самый, самый, самый, самый любимый и глубокоуважаемый великий вождь…» Ревкомы потом создали и в других провинциях, и из слов «самый» в начале приветственного письма уже образовывалась целая цепочка. Суй Бучжао по-прежнему захаживал к урождённой Ван. Однажды он взял рюмку и собирался выпить, но Ван выхватила её у него и прикрикнула: «А ты сделал то, что „прежде всего“?» И стала учить Суй Бучжао, как надо встать с красным цитатником в руках, пожелать долголетия великому вождю и вечного здоровья его близким боевым соратникам.