Чжан Вэй – Старый корабль (страница 83)

Секретарь ревкома выслушал его и не смог ничего возразить. Длинношеий У трудился денно и нощно, обдумывал каждое слово и счёл текст законченным лишь через неделю. При написании он использовал старую ароматную тушь и выписывал каждый иероглиф чётким уставным письмом. Но когда приветственное письмо было передано в ревком, все обнаружили, что посылать его в столицу нельзя: от него шёл скверный запах. Сначала народ недоумевал, но потом стало ясно, что дело не в самом письме, а в Длинношеем У, которого во время процессии облили нечистотами. Кто-то предложил выставить письмо на проветривание в надежде, что запах постепенно исчезнет. Но по истечении нескольких дней запах сохранился. В панике вспомнили про урождённую Ван и послали за ней. Принюхавшись, она набрала полыни, сушёных цветочных лепестков и, запалив их, стала обкуривать письмо. Через час белый дымок рассеялся, а от письма исходил такой аромат, что хоть из рук не выпускай.

За год жители городка приняли участие в неимоверном множестве процессий. Днём везде раздавался оглушительный барабанный бой и громкие крики, да и вечером заснуть было трудно. Если заснёшь, и на улице начинают раздаваться взрывы петард, нужно вставать на демонстрацию. Значит, или сверху прислали «царскую грамоту», или по радио передали «последнее указание». Получив то и другое, спать было никак нельзя. Как-то Суй Бучжао только задремал, его разбудил барабанный бой, и он, спешно натянув штаны, выскочил на улицу. Народ там бурлил, толпа самопроизвольно выстраивалась в колонну и начинала движение. Пройдя уже довольно много, Суй Бучжао наконец услышал, что поступило «новейшее указание». Но народ болтал обо всём подряд, и понять, о чём это указание, было невозможно. Уже далеко за полночь, уходя с демонстрации, Суй Бучжао, наконец, услышал отрывочное: «…хорошего мало». Он вздохнул: ходил столько по холоду, чтобы услышать лишь эти слова — «хорошего мало». Никак не стоит того…

Как народ и предсказывал в первый день создания ревкома, неприятности следовали одна за другой. Сначала выражалось недовольство тем, что «Непобедимый боевой отряд» и «Революционное главное командование» несправедливо делятся властью, за этим последовали яростные нападки бойцов, «поддерживающих левых». В дацзыбао ревком называли ложным оплотом, похвалялись, что «рано или поздно вырвут его с корнем». Во дворе перед ревкомом появились люди с петицией, поначалу они приходили утром и уходили вечером, потом остались на ночь и устроили голодовку. Выступающие против ревкома организации заключили непрочный союз, одни установили навес, другие посылали сидеть под ним участников голодовки. Проводившие её выдвинули бесчисленные требования, в том числе «преобразование ревкома». Некоторые проводили сухую голодовку. На третий день в ревкоме запаниковали и вышли во двор, чтобы согласиться с некоторыми второстепенными условиями. Голодавшие поели немного жидкой каши и вновь уселись под навес. В ревкоме страшно забеспокоились и, поразмыслив, послали за старым и немощным Ли Сюаньтуном, попросив его посидеть вместе с голодающими. Ли Сюаньтун ничего не понял, решил, что сидение под навесом — это медитация, произнёс «амитофо» и уселся вместе с ними. Он отрешённо сидел в позе лотоса с закрытыми глазами, постепенно вошёл в транс и перестал дышать. Так прошло пять дней, участники голодовки уже дважды сменились. А Ли Сюаньтун продолжал спокойно сидеть, как и в начале, и просидел ещё пять дней. Голодовка потерпела провал, голодавшие разошлись, и группировки ругали Ли Сюаньтуна последними словами. Когда он вышел из транса и вернулся домой, покоя ему было уже не видать. Его постоянно донимали, называли реакционером, членом той или иной группировки и так далее. Старику было мучительно тяжело, он не понимал, о чём говорят эти молодые люди. Потом он различил слово «бунтовщик» и побледнел от страха. С той поры он слёг и не вставал, а через три дня умер.

Неудавшаяся голодовка обернулась для нескольких организаций конфузом. Никакой пользы она не принесла — из-за неё лишь исхудало до невозможности несколько десятков самых твёрдых революционных бойцов. Они всё больше убеждались в том, что «винтовка рождает власть»[94]. Навес перед дверями ревкома разобрали, это место опустело. В Валичжэне вдруг стало спокойно, и народ исполнился сомнений и подозрений. На улицы мало кто выходил, все старались избегать этого пугающего безмолвия. Вскоре над городком бомбой разорвалась потрясающая новость: глубокой ночью неизвестные лица изъяли оружие у бойцов местной самообороны. Весь городок был в панике, все понимали, что не за горами вооружённые стычки. Столкновения с применением оружия нередко случались и раньше, но в основном в ход шли дубинки и камни. Несколько винтовок было у ополченцев Чжао Додо, но из них стреляли только в воздух. Стреляли ещё по собакам, почти все псы городка оказывались на столе у их командира. А теперь, когда утащили винтовки у солдат, кто знает, что будет. Командир солдат обратился к похитителям по радиотрансляции с предложением вернуть оружие, пригрозив, что в противном случае выполнит приказ вышестоящего руководства «открывать по ним огонь». Но его словам никто не поверил, потому что стрелять солдатам было не из чего. Группировки, подчинённые ревкому, и те, что им противостояли, продолжали вынашивать тайные планы. Подробная карта, составленная для окружения и атаки «Непобедимого боевого отряда», попала в руки Чжао Додо, и он берёг её, как сокровище. У каждой группировки появился «фронтовой командный пункт», возглавляемый командиром этой группировки. Ходили самые различные слухи, и от этого в Валичжэне всё явственнее пахло порохом. Поговаривали, что драться между собой будут не только группировки внутри городка, в бой хотят вступить и организации за его пределами. Там военные действия не прекращались, арсенал применяемого оружия расширялся и становился серьёзнее, появились даже танки, разве это не впечатляет! Кое-где кровь лилась рекой, постоянно шли бои. По данным из верного источника, на уездном тракторном заводе один гусеничный трактор переделали в танк, и бунтарские организации направили его на поддержку боевых товарищей всего уезда.

Среди лихорадки курсировавших по городку слухов чей-то громкий голос сообщил, что самый главный каппутист Валичжэня, содержавшийся под стражей Чжоу Цзыфу сбежал и бесследно скрылся. Это стало потрясением для жителей, у всех появилось ощущение беспомощности, казалось, все усилия сведены на нет. Разгневанные толпы хлынули на улицы, кто-то окружил ревком, кто-то окружил их. Сообщение прервалось, телефоны не работали. Перед заходом солнца раздался первый выстрел, за ним последовала беспрестанная пальба. Некоторые двадцати-тридцатилетние услышали винтовочные выстрелы впервые. Взошла луна, а стрельба продолжалась. В дымке лунного света какой-то человек перебегал по крыше дома, прозвучал выстрел, и он скатился по черепице вниз. Почти на всех крышах кто-то стрелял, швырял черепицу, громко кричал. Когда на улицы хлынула толпа устремившихся в бой, те, кто был на крышах, залегли. В толпе кто-то повязал на руку белое полотенце, другие обматывали белыми полотенцами головы. По всему городку слышался хряск дубинок и громкие вопли. То в одном, то в другом конце вспыхивала перестрелка, раздался плач чьей-то матери: «Сынок мой! Сынок…» Где-то крикнули «Бей хулиганов!», но этот голос тут же смолк.

Этой ночью посреди кровавого побоища люди в страхе прижимались друг к другу, недвижно лёжа на земле. Так лежал, укрывшись под подставками для гороха, прильнув друг к другу и дрожа, и Суй Бучжао с братом и сестрой. В городке было немало таких мест, где царила мёртвая тишина, и даже дыхания не было слышно.

На северной окраине городка в крытом соломой хлеву всё скрывал ночной мрак. Лунный свет был загорожен большим домом, и хлев находился в густой темноте. Хозяин в последнее время заботился об одном из своих домашних животных, отдавал этому почти все силы и сейчас спал, свернувшись в уголке. В хлеву у него была старая лошадь, старая корова, бык и телёнок. Хозяин всю душу вкладывал в уход за этой коровой, они были вместе уже много лет, и каждый вечер он разговаривал с ней перед сном. Но не в этот вечер. Несмотря на грохот пальбы на улице, он свалился на солому и тут же заснул. Уже много дней назад кто-то раскурочил корове зад ножом, и хозяин увидел её лежащей в луже крови. С громким воплем он чуть не потерял сознание. Потом помчался за ветеринаром и день, и ночь ухаживал за ней. …В тот вечер старая корова дышала с трудом, и ей было уже не встать. Корова была рыжая. Её покрыл старый чёрный бык, и она принесла телёнка, который уже вырос в рыжего бычка. Старый чёрный бык и бычок беззвучно склонились над ней, опустившись на колени. Старая корова лизнула бычка в нос, чтобы в последний раз выказать материнскую ласку. У старого быка из глаз одна за другой скатывались слёзы. Бычок негромко мыкнул. В глазах старой коровы вроде бы что-то мелькнуло, и они угасли навсегда. Голова её свесилась набок, и всё тело обмякло. Старый бык вдруг испустил долгое мычание и встал.

Хозяин проснулся.

Стрельба на улице разразилась с новой силой.