Чжан Вэй – Старый корабль (страница 78)

Суй Баопу покачал головой. Цзяньсу холодно усмехнулся:

— Я знаю, ты снова хочешь сказать, что у меня духу не хватит. Нет, я, Суй Цзяньсу, отступать больше не могу. Можешь качать головой, но взгляни на Валичжэнь! Посмотри, кто на сегодняшний день, кроме меня, способен размотать весь этот клубок? Боюсь, таких нет!

Слушая, Баопу неторопливо сворачивал самокрутку, закурил, затянулся и кивнул брату:

— Возможно, придёт время, и я выйду из старой мельнички. И скажу: «Баопу пришёл управлять для вас фабрикой. Крепко держитесь за меня, чтобы не дать больше ни одному жадному человеку отобрать её!» — вот это я могу сказать.

Губы Цзяньсу затряслись, на лбу вздулись синие жилки. Глядя в сторону, непонятно к кому обращаясь, он пробормотал:

— Всё, на этот раз с семьёй Суй и вправду покончено. Она сама себе кулаком машет, брат пошёл на брата! — Он повернулся к окну и крикнул: — Даси, Сяо Куй, а теперь ещё и Наонао! Вы поистине слепые! Как вам могли приглянуться такие никчёмные люди… — Он бросился лицом на кан и заплакал.

Глава 23

Плача, Цзяньсу без конца колотил по кану. Баопу в первый раз видел брата плачущим так горестно. По этим всхлипываниям угадывалось охватившее его отчаяние. Пару раз он вставал с намерением утешить брата и садился снова. Он понимал, что в этот осенний вечер может действительно случиться разрыв между ними, и такой исход стал бы настоящей трагедией. Его взгляд скользнул по пакету с костюмом. Брат привёз его из далёкого города ему в подарок. Баопу взял пакет в руки, мимоходом задев только что развёрнутые братом листы газетной бумаги. Света было мало, и он невольно наклонился. Руки, державшие газету, вдруг задрожали, потом он вцепился в неё и взвыл. Поднявший голову Цзяньсу увидел, что на лбу и на щеках брата выступили капли пота.

— Откуда ты взял эту газету? — громко спросил Баопу.

— Да она старая, — растерянно глядя на него, сказал Цзяньсу. — Попалась под руку, вот и завернул…

Баопу вырвал газету из рук брата, пробежал взглядом несколько строчек и сполз на пол. Вот что он прочёл: «…кровавые убийства во время „культурной революции“. Восьмого августа 1966 года в городе N энского уезда произошли массовые убийства „четырёх элементов“[75] и членов их семей… Изо дня в день избиения и убийства приобретают всё более тяжкий характер. Вначале в одной большой производственной бригаде ликвидировали трёх человек, потом дошло до того, что в другой убито сразу несколько десятков. Убивали самих „четырёх элементов“, затем их жён и детей, всех подряд… Уничтожены целые семьи. С двадцать седьмого августа по первое сентября в сорока восьми больших производственных бригадах тринадцати коммун[76] данного уезда убиты триста двадцать пять человек и членов их семей. Самому старшему было восемьдесят лет, самому младшему всего тридцать восемь дней. Всего уничтожено двадцать две семьи…»

— А-а! — с изменившимся лицом вскричал Цзяньсу, словно в удушье. — Как эта газета могла попасть мне в руки! — воскликнул он, расстёгивая ворот и позвав брата. Баопу сидел, глядя на темнеющее окно, и даже не обернулся. Цзяньсу схватил его за плечи, потряс, но Баопу не пошевелился. — Брат, что с тобой?! Скажи что-нибудь…

Баопу лишь безразлично покосился на него. От этого взгляда Цзяньсу стало страшно, и он снял руки с широких плеч. За окном опустилась темнота, появились звёзды. В городке раздавался лай собак, перекликались голоса. Вроде бы качнулась чья-то тень, и Цзяньсу, прижавшись лицом к стеклу, увидел клонящееся под ветром деревце. Он снова сел. Брат не издавал ни звука. В каморке стало совсем темно, но Цзяньсу свет не включал. За окном царил мрак, почти такой же, как в тот страшный вечер. Цзяньсу показалось, что он слышит шум шагов, вопли, собачий лай, пугающие звуки. В тот вечер трое членов семьи Суй сидели так в темноте и в тревоге ждали рассвета… Цзяньсу негромко позвал брата, но ответа не было. Подождав ещё немного, он услышал звук разрываемой бумаги — это брат рвал газету на мелкие кусочки. Потом всё стихло. Через какое-то время ему показалось, что брат что-то перебирает, и он быстро включил свет: брат сидел на корточках и, протянув большие руки, очень осторожно собирал клочки бумаги, пока не получился кусок размером с ладонь.

Только начал заниматься день, а первые бунтари уже сокрушили каменную стелу, оставшуюся на месте старого храма, храм местного бога-покровителя за городской стеной и расколотили на экранах[77] перед каждым домом иероглиф «счастье». А тут ещё Длинношеий У, вышедший из дома поглазеть на побоище, сообщил всем, что те же видоизменённые иероглифы «счастье» изображены на черепице старинных усадеб. И хунвейбины ещё больше полудня потратили на то, чтобы начисто стереть их со старинных плиток. За этим последовали ещё более изощрённые поиски, начиная с городской стены. «Четыре пережитка»[78], а также «феодальное, капиталистическое и ревизионистское» искали в каждом доме. Всё, что можно было разбить — разбивали, всё, что можно было сжечь — сжигали: цветочные горшки, посуду с изображениями древних, старинные картины, трубки кальяна, резные каменные тушечницы… Они ворвались в государственный магазин, устремились прямо к отделу косметики и стали уничтожать кремы, духи и другие «капиталистические штучки». Директора магазина, который пытался убедить их не делать этого, свалил с ног ударом кулака дюжий детина с повязкой на рукаве. Парень лет восемнадцати, который завалился в общежитие работниц магазина и под оглушительный визг принялся сокрушать румяна и пудру, был немало удивлён, наткнувшись на гигиенический пояс. Он не понимал, почему этот странной формы пояс упакован в красивую бумажную коробочку, но был уверен, что наверняка это ещё одна «капиталистическая штучка», поэтому разодрал и её. После ухода «группы поиска» большинство работниц без конца всхлипывали с покрасневшими глазами. А те пошли дальше, пока не остановились перед двориком Четвёртого Барина Чжао Бина. Некоторые стали выражать сомнения, но один сказал: «Бунт — дело правое[79], нам ли переживать из-за этих больших шишек!» — и принялся барабанить в дверь. Дверь открылась, на пороге появился Четвёртый Барин: «Бунтовать пришли? Заходите, заходите! Ма Третий, — крикнул он, ткнув пальцем в стоящего в первом ряду паренька, — давай, веди всех на бунт!» — Лицо у него было мрачное, чёрные брови чуть подрагивали. Ряды бунтовщиков смешались, они немного постояли и ушли. Четвёртый Барин вздохнул и закрыл дверь.

Обойдя весь городок, бунтовщики снова собрались, а потом двинулись по отдельным домам. Один богатый крестьянин решил, что будут искать, как во время земельной реформы, распихал всю одежду и утварь по фаянсовым чанам и закопал в землю. Но среди бунтовщиков было немало людей с солидным опытом, они прошлись со стальными щупами и легко до всего докопались. Этого крестьянина со всей семьёй отвели под конвоем на место старого храма и подвергли «критике»; только жалобщиков было не так много, а в остальном всё, как в прежние годы. Жители городка повалили туда, про себя приговаривая: «Опять началось!» На возвышение поднялись кто с прутом, кто с ремнём и с криками принялись бить арестованных, которые вскоре с воплями стали кататься по земле. Потом им связали руки и провели позорным шествием по улицам. После этого стальные щупы стали применять повсеместно и вне зависимости от того, находили что-то или нет, людей связывали и вели на позор. К тому времени семью Суй уже перестали считать «просвещённой интеллигенцией» и, разумеется, весь двор в течение трёх дней перекопали вдоль и поперёк, а Суй Баопу и Суй Цзяньсу повели на шествие. Найдя при обыске фотографии Суй Инчжи, один решил соригинальничать и налепил их братьям на лоб. Людей связывали толстой верёвкой вместе, а сами хунвейбины неспешно вышагивали сбоку со старыми японскими винтовками через плечо и пиками с красными кистями. Дойдя до перекрёстка, они останавливались, четыре хунвейбина окружали каждого «неблагонадёжного элемента» и нагибали ему голову. Со всех сторон неслись лозунги, хунвейбинов подзуживали «показать, на что они способны». Некоторые и показывали: одной рукой нагибали голову «неблагонадёжного» вперёд и поддавали ему коленом, отчего человек совершал кувырок. Толпа взрывалась аплодисментами. Процессия шла дальше, и людям становилось понятно, что значит бунтовать. Подвергавшимся критике вешали на шею табличку, а женщинам рисовали чёрные круги у глаз. Чжао Додо нацепил нарукавную повязку достаточно поздно, но очень быстро стал центром внимания, крича: «Эх, снова наступили хорошие денёчки для революционных масс!» Со своим тесаком он не расставался и всегда появлялся там, где были «неблагонадёжные элементы». Если хозяина дома уводили под конвоем, он непременно заявлялся в этот дом, чтобы прочитать нотацию, и неспешно удалялся лишь глубокой ночью.

В те времена было всё равно — белый день или тёмная ночь: массы нередко кипели гневом и после захода солнца. На месте старого храма зажгли яркие газовые лампы. Сначала там проходили собрания по классовой борьбе, потом — театральные представления пропагандистских бригад с нескольких улиц городка. Все представления начинались одинаково: впереди стояла девушка в жёлтой одежде и жёлтой шляпе, остальные — позади; она опускалась на одно колено и, сжав кулаки, выкрикивала: