Чжан Вэй – Старый корабль (страница 75)

Глава 22

Наступила весна. Накопившийся за зиму снег таял медленно. Лёд на узкой Луцинхэ был такой толстый, что её переходили пешком. Изыскательская партия перенесла буровую на берег, она грохотала днём и ночью и иногда заглушала шум мельничек. По берегам уже бежали ручейки растаявшего снега, на ивовых ветвях раскрывались крохотные почки, а вышка оставалась на прежнем месте.

Лишь примерно через месяц с лишним изыскатели раскрыли секрет: на глубине ста метров под руслом Луцинхэ течёт ещё одна река.

Они обнаружили это случайно во время работы, но известие всколыхнуло весь Валичжэнь. Люди спешили поделиться этой новостью, и толпы хлынули на берег. Река была под землёй, и смотреть было не на что, но каждый рисовал её себе в воображении. Величайшее достижение этого открытия заключалось в том, что оно раскрывало тайну, тайну, которая мучала не одно поколение валичжэньцев. Почему великая река постепенно сузилась и чуть не пересохла? Исчезла вода, не стало кораблей, а потом пришла в негодность знаменитая пристань в Вали! Городок утратил своё славное положение, потеряна гордость, которая долго передавалась из поколения в поколение, он стал неприметным, как скрывшаяся из этого мира речная вода. Теперь же всё прояснилось, оказывается, вода ушла под землю, и превратилась в другую реку — подземную! Она не оставила этот городок, она продолжала бурлить яростным потоком под землёй. Раскрасневшиеся от вина старики собирались на берегу и восторженно взирали друг на друга. Как не бывало терзавших всю зиму и весну печали и тревог, словно ничего этого не было. Все на время забыли и о Ли Цишэне, и о свинцовом цилиндре, думы всех сосредоточились на одном: как использовать подземную реку?

Суй Бучжао впервые за полгода вволю напился, ходил, покачиваясь, по улицам и горланил матросские песни. По его мнению, исчезнувшая река вскоре вернётся, и Валичжэнь снова станет таким же, как десятки лет назад, и на реке будет тесно от больших кораблей.

— Эх, дядюшка Чжэн Хэ! — кричал он, и местные с любопытством посмеивались. Он целыми днями листал свой мореходный канон, напевая оттуда «Песню об определении времени восхода и захода солнца» и «Песню о четырёх временах года». — Я так мечтаю о старом корабле! — со вздохом говорил он Баопу. — Это же корабль дядюшки Чжэн Хэ и мой. Он теперь в провинциальном центре. Я всё думаю, как бы его вернуть, поднести Валичжэню. Ничего, рано или поздно он снова будет здесь. Это же старый корабль нашего городка!

Суй Бучжао приглашал Баопу к себе вечером послушать рассказы о том, как он когда-то противостоял в море ветрам и волнам. После рассказов он доставал из кирпичной стены мореходный канон и начинал читать из него.

— Я уже стар и, может, никогда уже не выйду в море, — сказал Суй Бучжао племяннику. — Но ты, такой молодой, непременно сможешь! После моей смерти эта книга будет твоей. Береги её пуще жизни. Ею пользовалось не одно поколение. Может, тебе повезёт, и ты доживёшь до того дня, когда встанешь за штурвал и выйдешь в море…

Баопу вообще-то не хотелось ходить к дядюшке, но он боялся, что старик очень одинок, опасался, что тот, подобно Ли Цишэну, возьмёт и навсегда покинет этот мир. Как и дядюшка, Баопу тоже испытывал душевный подъём после того, как была обнаружена подземная река, и много размышлял об этом. Он считал, что бесспорно её следует называть Луцинхэ.

В то время как весенний Валичжэнь понемногу просыпался, погружаясь в радость и волнение, вернулся Суй Цзяньсу. Первой его заметила Даси. Она и сама не знала, зачем пришла в тот день на берег реки. Невольно глянув в сторону моста, она вдруг удивлённо вскрикнула и уставилась в ту сторону оцепеневшим взглядом. Потом топнула ногой и с плачем побежала домой. Она мчалась по улице, как сумасшедшая, рыдая в отчаянии. Прохожие не смели останавливать её, полагая, что случилось нечто серьёзное, и в панике оглядывались: нет, ничего. И что она такого увидела?

А увидела она Суй Цзяньсу, который переходил по мосту, ведя за собой красивую девушку.

Пока народ пребывал в недоумении, Цзяньсу с девицей уже шли по улице. Ошеломлённые жители разом останавливались, чтобы посмотреть на Цзяньсу в европейском костюме, глянуть на девицу, наряженную почти так же, как «должностное лицо». Цзяньсу держался самоуверенно, кивал всем с улыбочкой на лице и широкими шагами двигался вперёд. С собой у них был стильный чемоданчик из тёмно-коричневой кожи — такого никто из местных не видывал. Все пялились на них, пока они не исчезли в проулке. Появились всевозможные догадки, которые ждали своего подтверждения, с этого дня темы разговоров в посёлке переменились. Ещё не угас интерес к подземной реке, а народ только и делал, что судачил о семье Суй — вот ведь тёмные лошадки! Были и такие, что заявились поглазеть во двор усадьбы Суй, но вернулись не солоно хлебавши. Окна пристроек там были плотно прикрыты, каморка Суй Цзяньсу ничуть не изменилась. Спустя день кто-то отправился на старую мельничку у реки и увидел там мрачного Баопу, глаза его подёрнулись красной сеточкой. Ещё кто-то видел, как Суй Бучжао пригласил племянника зайти к нему, а очаровательную девицу оставил за порогом. Наконец, кто-то разузнал, что эта девица приходится племянницей Чжоу Цзыфу. Весь городок загудел, все стали говорить о возможном начале нового расцвета семьи Суй, которая сумела породниться с начальником уезда. Были и такие, кто связывал с семьёй Суй открытие подземной реки, утверждая, что время преуспевания этой семьи приходилось на тот период, когда процветала большая пристань Валичжэня. Теперь семья уже несколько десятков лет в упадке, но кто знает — возможно, её ждёт расцвет. Самые разные слухи разлетались со скоростью ветра, и радостные, и унылые. Вскоре обнаружилось, что весь день открыт «Балийский универмаг», где за прилавком вместе с урождённой Ван нередко стояла и Чжоу Яньянь. Старики вернулись к прежней привычке выпить вина в розлив, а дети требовали купить им глиняных тигров. В универмаг забегали несколько раз на дню и рабочие с фабрики, Чжао Додо был этим очень недоволен.

Суй Баопу встретил возвращение брата с разочарованием. Тем не менее он подробно расспрашивал его о делах в городе, особенно про то, как идёт торговля в магазине. После года усилий Цзяньсу так и не встал на ноги, но брату сказал, что его дело процветает и развивается. Он стал совать Баопу красиво отпечатанные визитки, сообщив, что теперь управляет в городе двумя магазинами, а нынче вот вернулся проведать родных, а кроме того наладить работу здешнего магазина. Глянув на визитки, Баопу сказал:

— Меня интересует отчётность, доходы и расходы, все цифры как есть.

Цзяньсу заявил, что, мол, это всё мелочи, нужно смотреть на доход покрупнее: какую прелестную девушку я привёл с собой. Услышав это, Баопу побагровел и стал громко бранить брата за то, что тот бросил Даси. Цзяньсу долго молчал, слушая всё, что говорил старший брат, а потом встал со словами:

— Ничего не поделаешь. Даси я не люблю.

Сестрёнке Цзяньсу привёз наряд по последней моде и специально попросил Чжоу Яньянь, чтобы та вручила его собственноручно. Ханьчжан подержала наряд на коленях, пару раз провела по нему рукой и отложила в сторону. Она попросила Чжоу Яньянь выйти, потому что у неё серьёзный разговор с братом. Когда та вышла, Ханьчжан уставилась на Цзяньсу с искажённым от ярости бескровным, почти прозрачным лицом. Тот с испугом отшатнулся. Она долго так смотрела на него, а потом сказала:

— Даси никогда не простит тебя!

На другой день после того, как она высказала это Цзяньсу, по городку прокатилась ещё одна шокирующая весть: Даси в отчаянии приняла яд. Весь городок был поражён этим известием. Цзяньсу выходить из дома не решился и упросил сходить к Даси старшего брата.

Дома у Даси раздавался плач, над ней весь в поту хлопотал Го Юнь. Увидев Баопу, мать Даси хлопнула себя по коленям и стала призывать небо поразить молнией семью Суй. Баопу не знал, куда деться от стыда, уголки губ у него тряслись, но он не промолвил ни слова. Го Юнь велел паре помощников приподнять Даси и влил ей лекарство. Она выплюнула его, но Го Юнь влил его вновь. Баопу тоже подошёл, чтобы поддержать её. Даси вырвало, и она перепачкала Го Юню одежду.

— Поможет, поможет, — приговаривал старик. Все вокруг облегчённо вздохнули. Мать Даси упала на колени перед каном и воскликнула:

— Ты не умрёшь, дитя моё! Ты должна увидеть, как небо поразит молнией членов семьи Суй…

Опустив голову, Баопу смотрел на Даси: лицо её было восково-жёлтым, похоже, она сильно похудела. Глаза её дрогнули, она увидела Баопу и вдруг воскликнула:

— Цзяньсу!

У Баопу выступили слёзы.

— Негодница, — всхлипнула мать Даси, — в такое время и ещё вспоминаешь этого человека, чтоб ему ни дна, ни покрышки.

Даси выпростала из-под одеяла дрожащие руки и стала гладить большие руки Баопу, приговаривая:

— Цзяньсу…

Слёзы Баопу капали на циновку. Он стиснул зубы и проговорил:

— Цзяньсу одного твоего волоса не стоит…

Баопу провёл в доме Даси весь вечер, сидя во дворе. Ему казалось недостойным пребывать внутри дома. Он не просил извинений, считая, что вина семьи Суй слишком велика. Ему было стыдно за всю семью. Когда он уходил, Даси уже спала. Опасность уже миновала. Баопу сходил и накупил ей сластей и положил в головах кана. Её мать, увидев это, встала, собрала все сласти и выбросила в хлев свиньям.