Чжан Вэй – Старый корабль (страница 55)

Глава 16

Баопу всё так же ходил на старую мельничку. А всё оставшееся время занимался подсчётами. В ушах по-прежнему звучали слова младшего брата: «Слишком поздно ты взялся за это дело». Он часто приходил к нему, чтобы заставить принять лекарство. Впервые за много лет Цзяньсу беззаботно валялся на кане. Через каждые несколько дней его навещал Го Юнь, принёс «Вопросы к небу»[63] на байхуа[64]. Над этой книгой Цзяньсу и коротал время… Чаще стал появляться во дворе дома семьи и Суй Бучжао. Старик заходил к Цзяньсу, а также к Баопу. Он посмеялся над подсчётами Баопу, сказав, что это глупейшее занятие в мире, люди занимаются подсчётами, чтобы прослыть умными, считают-считают — а все такие же глупые. Баопу знал, как умер отец, и после этого всегда избегал подсчётов. Но из-за общего собрания по подряду всё же взялся за это. Однажды в сумерках донеслась мелодия флейты Бо Сы. Суй Бучжао прислушался и воскликнул, обращаясь к Баопу:

— Флейта по-другому запела!

Баопу слушал, затаив дыхание. К его изумлению, флейта действительно пела не так, как все эти десятилетия. Раньше это был голос человека язвительного, отрешённого и печального, но теперь его охватила нескрываемая, будто тайком перехваченная радость. Флейта звучала извечной музыкой валичжэньских холостяков, а сейчас, когда она запела по-другому, к этому было не привыкнуть.

«Пойду гляну», — решил Суй Бучжао и ушёл.

Баопу расхотелось что-то делать. Сердце взволнованно билось, он беспокойно ходил туда-сюда по дому, не понимая, в чём дело. Отдыхать лёг лишь глубокой ночью, когда звуки флейты стихли. Но сон не шёл. Он еле дотянул до рассвета, когда его окликнул через окно дядюшка Суй Бучжао, который сообщил:

— Сяо Куй за Бо Сы вышла!

В голове Баопу зазвенело, словно от удара кулаком. Он и сам не помнил, как выбежал во двор и, что-то бормоча на бегу, примчался прямо к переулку семьи Чжао. Он стучал в окно, пока в нём не показалась Сяо Куй, держа за руку Малыша Лэйлэй, и спросил, глядя в измождённое бледное лицо:

— Это правда?

— Правда, — донёсся ответ.

— Когда?

— Несколько дней назад, когда все в городке были на общем собрании.

— A-а, а-а… Сяо Куй! Хоть бы весточку какую дала! Подождала бы меня! — крикнул Баопу, обхватив голову.

Сяо Куй закусила губу и покачала головой:

— Я ждала тебя не один десяток лет. В тот день я глянула в зеркало и увидела множество седых волос. И заплакала. Заплакало и моё внутреннее «я», и мы сказали друг другу: «Больше не ждём, больше не ждём»…

Баопу горестно опустился на колени, бормоча:

— Но… есть Малыш Лэйлэй! Верни мне его, это мой ребёнок.

— Нет, — отрезала Сяо Куй. — Он ребёнок Чжаолу.

Перед глазами Баопу снова пронеслась та грозовая ночь.

Он поднёс кулаки к стеклу и медленно опустил. Потом встал и ушёл не обернувшись.

В каморке его поджидал Цзяньсу. Войдя, Баопу молча постоял и притянул брата за исхудалое плечо. Цзяньсу ощутил, как сильно дрожит большая рука. Ни слова не говоря, Баопу погладил его по волосам.

— Только что дядюшка приходил, — проговорил Цзяньсу, глядя ему в глаза. — Тебя не было, и он опять ушёл…

— Он ушёл, она ушла, — кивнул Баопу. — Совсем, теперь нас ничто не связывает. Они оба ушли — ты ведь тоже собираешься уйти, в город отправиться? Эх, семья Суй, семья Суй! И вы, члены её…

Цзяньсу как мог утешал его, предлагал отдохнуть, сказал, что завтра пойдёт присмотреть за старой мельничкой. Баопу крепко стиснул его руку, умоляя:

— Нет, не уходи от меня, не уходи этой ночью! Послушай, что я скажу, у меня столько всего для тебя накопилось, просто умираю. Сяо Куй ушла, ты тоже собрался уйти — кто меня выслушает? Старой мельничке всё рассказывать? Или этой комнатушке? Эх, Цзяньсу! Не стой, что ты с меня глаз не сводишь, присядь, садись вон на кан…

Встревоженный Цзяньсу сел. Он впервые видел старшего брата таким, душу охватила жалость. Хотелось утешить его, но он не знал, что сказать. Сяо Куй вышла замуж, она всегда была чьей-то ещё. Баопу очень любил эту женщину, это ясно. «Эх, Баопу, — сказал он про себя, — ты всё выносил, сидел у себя на мельничке, а сегодня, почитай, пришла расплата. Никто не в силах помочь тебе, ты, бедняга, тоже никуда не годишься».

Трясущимися руками Баопу свернул самокрутку, она получилась какой-то бесформенной. Цзяньсу протянул ему сигарету. Тот жадно закурил, затянулся пару раз и бросил.

— Помнишь, ты ругал семью Суй «никчёмными людьми»? — Цзяньсу недоумённо глянул на брата. Тот яростно закивал. — Ругал, ругал. И поделом. Я сейчас тоже бы так выругался. Вылупил глаза и смотрел, как она уходит, пока не ушла совсем. Себя изводил и других тоже, будто без этого прожить не смогу. Сам не радовался и других не радовал, ну что за человек такой странный, мать-перемать! Хочется что-то сказать, нет, держу внутри себя, месяц держу, год, всю жизнь — ну как томят мучной соус, пока цвет у него не переменится! Никогда не высказывался без раздумий, застой крови в теле, даже задумывался, не ткнуть ли себя шилом куда ни попадя. Ну, потечёт кровь, будешь кататься по земле от боли, орать во всю глотку, так, чтобы все от тебя разбежались. Думать-то думал, но никогда смелости не хватало. Ни на что не осмеливался. Вот и проползал на карачках всю жизнь, ни в чём не преуспел. Но и познал ненависть, познал любовь, познал, что такое выскочить на улицу в грозу под проливным дождём. Иногда будто кипятком ошпаренный, словно от ожога вскочишь, как вспомнишь. Стиснешь зубы, выпрямишься и ни звука не проронишь, ни звука. Я так желал Сяо Куй, что однажды ночью, промокший до нитки, под дождём нёс её на руках. Она моя, других мне не надо, пусть в бедности, пусть топчут, но мне нужна Сяо Куй! Не было дня, чтобы меня не посещали такие мысли, и не было дня, когда я дерзнул бы прийти к ней. Так и прошли десять лет, двадцать, у меня и у Сяо Куй уже седина в волосах. Чего я, в конце концов, боялся? Глаз Чжаолу — даже во сне видел, как он смотрит на меня с того света. А ещё семьи Чжао, ведь Сяо Куй из этой семьи. Да и себя самого, и семьи Суй. У членов рода Суй не должно быть семьи, не должно быть потомства. Но мы в роду Суй тоже люди, среди нас есть и мужчины, и женщины. Семья Суй много поколений пользовалась известностью, но известность эта ломаного гроша не стоит, и стоит ли ради известности ум тратить. Я тут говорил, что боюсь того и сего, а самого главного не сказал — того, что боюсь этой славы. Сяо Куй отдалась мне, когда Чжаолу был ещё жив, вот она ничего не боялась. А про себя даже говорить противно. Боялся, что в городке судачить начнут, мол, вот каковы в семье Суй молодцы: стоило мужу в Дунбэй уехать, как тут же к жене пристроился. Таких слов я избегал со всей осторожностью. Сяо Куй столько страданий перенесла, Чжаолу умер. Мне бы взять и привести её к нам в дом! Малодушный я человек, сам себя не уважаю. Сяо Куй — молодец, стиснув зубы, идёт вперёд, как настоящий мужчина. А я как баба! Я всю жизнь думаю о ней… Вернее, нет, теперь я должен забыть о ней, забыть обо всём и помнить лишь одно: я действительно человек никчёмный…

В первый раз Цзяньсу слышал, чтобы брат с такой лютой ненавистью препарировал себя.

— Не надо, не говори так! — взволнованно прервал он его. — Ты человек хороший, лучше меня во много раз. С такой ненавистью ругаешь себя, что просто страшно становится… Брат, ты ведь старший, из семьи Суй, ты претерпел больше всех, несладко тебе пришлось. Я понимаю тебя, понимаю как никогда…

На лбу Баопу выступили капли пота. Стуча зубами, словно в ознобе, он проговорил:

— Ты меня не понимаешь. Никто не понимает меня. Сам на себя злюсь, размышляю слишком много, а другим говорю слишком мало. Когда мы с Гуйгуй жили как муж и жена, я тоже не говорил ей всего. Не то чтобы чего-то боялся, много, слишком много размышлял, не рассказать словами. Я, правда, восхищаюсь другими: ни печали, ни забот, появится небольшая печаль — её сдувает, как порывом ветра. Восхищался Гуйгуй, она была как маленький ребёнок, до самой смерти глаза у неё были как у ребёнка. Ты видел эти глаза, такие красивые, чёрные, блестящие. К ней, наверное, никто не испытывал ненависти, разве могут такие глаза вызывать ненависть? Помнишь, когда устроили общественные столовые, ходили по дворам и искали зерно? Её избили так, что всё лицо опухло. Но когда вечером она лежала у меня в объятиях и смотрела на меня, в её глазах не было и искры ненависти. Вот ведь, размышлял я тогда, я воистину счастливый человек, живу с «ребёнком», сам настолько заражался её нравом, что становилось легче! Только потом я понял, что всё это глупые фантазии, никому не дано изменить меня. Я уже представлял собой нечто настолько тяжёлое, что было не удержаться на плаву. Вот тогда я и решил так и жить дальше, сидеть на старой мельничке, смотреть с утра до вечера, как мелет жёрнов, как тупится и стирается характер, как доходит до отупления весь человек — ну и пусть! Старая мельничка перемалывала мой характер чем дальше, тем мельче.

И ничего не поделаешь — сам себя не понимал. Бывало, ненавидел себя больше, чем кого бы то ни было, чего бы то ни было. Просиживал день за днём, ведя сам с собой непрерывную беседу, вопрос — ответ, а иногда попросту костерил себя на все корки. Ты не представляешь, Цзяньсу, все эти не очень-то разговорчивые люди в мире на самом деле говорят больше всех, только слова застывают у них на губах. От того, что они беседуют сами с собой, больше всего устаёт душа. О чём я спрашиваю себя? Обо всём подряд, о ерунде всякой. Например, с каких пор стал таким неразговорчивым, с какого года позабыл про свой день рождения, хороший ли был урожай в год, когда умер отец, как обстояли дела в год, когда скончалась матушка, про мачеху, про её смерть, про то, какой Ханьчжан была маленькой и какой лет в восемнадцать-девятнадцать, как она болела, кто в семье Суй самый старший и кто самый младший, почему у Гуйгуй не было детей, о том времени, когда у меня начались постельные дела, сходить ли к Сяо Куй, о своих желаниях, о том, что я ни во что не верю, можно ли меня считать интеллигентом, почему самые первые выученные иероглифы — из «Луньюя»[65], о том, как я растирал тушь отцу, а ты — мне, как мог бы умереть Чжао Додо, о том, сколько раз урождённая Ван встречалась с папой, что из научных достижений можно было применить на фабрике, о смерти Даху, о том, существуют ли инопланетяне, есть ли связь между «звёздными войнами» и Валичжэнем, что было бы, если тогда, в шестидесятом, не случилась повозка с редькой. И так далее. Ты и представить не можешь, что я говорю сам с собой обо всём этом. Сижу на своей квадратной табуретке и думаю, думаю. Ничего не забывается, всё запоминается, душе уже и не вместить всего, и ничего не извергнуть. Там собраны события нескольких десятилетий, я уже молю правителя небесного: срочно помоги мне что-то забыть, душа не вмещает столько всего! Но он не внемлет. На душе тяжело, вот и начинаю ругать себя. Это в третью стражу[66], когда от лая собак и так муторно! А ещё этот холостяк Бо Сы без конца играет на своей флейте. Сон не идёт, вот и хожу один по двору. В дождь выхожу, чтобы окатило всего — вот красота-то! В такие моменты хотелось позвать тебя и выложить всё, что есть на душе. Но ни разу так и не решился. Я знаю, что в семье Суй никто, кроме дядюшки, крепко не спит. Раньше я считал, что ты живёшь без печали и забот, но потом понял, что это бредовая идея. У тебя от всех этих дел с фабрикой аж глаза покраснели. Даже выражение твоих глаз пугало. Я даже думал, не случилось ли что. Благодаря тебе я стал испытывать зависть, страх, а также ненависть. Ты смелее меня, ты как леопард: наметишь цель и можешь тотчас броситься на неё. Ты не похож на члена семьи Суй — возможно, благодаря веяниям времени ты стал таким, ты заболел, и я понимаю, что это случилось потому, что добыча ушла из твоих рук. Я предполагал, что так и будет, говорил с тобой, но ты не слушал. Бросился на неё, получил кровавые раны, в семье все переживают. Крови в семье Суй немного, не стоит больше проливать её. Я переживал именно из-за этого. А понравилась мне именно твоя смелость, ты — настоящий мужчина из рода Суй, ты вырос сильным, сильнее старшего брата в сто раз. Обладай твой брат такой смелостью, бросился бы на добычу так, что ничто бы не ускользнуло. Сяо Куй не ускользнула бы! Но нужна ли подобная смелость или нет? Тысячу раз я задавался этим вопросом и ни разу не мог найти ответ. Эх, семья Суй, должны ли все в ней обладать подобной смелостью? Кто может дать ответ? Кто может дать ответ…