Чжан Вэй – Старый корабль (страница 56)

В глазах Цзяньсу вновь заплясали искорки. Он неоднократно пытался что-то сказать, но его всякий раз прерывала безостановочно льющаяся речь брата. А тут он громко заявил:

— Я могу! Я могу дать ответ! Хочу сказать, что физическая сила у всех примерно одинакова, главное — иметь смелость. Со смелостью ты жив, без смелости — мёртв. Членов семьи Суй топтали не один десяток лет так, что не продохнуть, а взмолишься о послаблении, ещё пуще топтать будут. Чем семья Суй провинилась? Пусть нажим этой ноги и ослабеет, ты-то всё равно лежишь, где лежал. Нет! Нужно иметь смелость подняться. Прольётся кровь, могу вылизать её дочиста. И броситься снова. Разве я не спрашивал тебя не раз и не два о прошлом, не спрашивал, как умерла мама? Ты ничего не рассказывал. Ты же сам раздирал себя когтями, раздирал до крови. Сяо Куй ушла, но должна ли она была уйти? Должна или нет?

— Не знаю. Может, и должна была. Может, она боялась замараться моей кровью? Я не должен был раздирать себя, но я и не хотел смотреть, как члены семьи Суй раздирают других. В городке всё так и раздирали друг друга, кровь лилась рекой. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о том, что творилось в прошлом, а я вот не могу. Недостаёт мне такой смелости, я уже говорил, что боюсь тебя. У тебя смелости хватает, а я не думаю, что у меня столько же. Приди кто раздирать меня, я бы дал кулаками отпор и всё. Если плохой человек набросится на хорошего, я смогу защитить хорошего кулаками, и всё. Мне такая смелость всего лишь и нужна, но её у меня нет. Это моя самая позорная черта. Я не такой, как ты, — я давно уже это понял. Больше всего боюсь грызть других. Потому что они звери, а не люди, вот из-за них в Валичжэне и льются реки крови. Я боюсь вспоминать те дни, боюсь страданий! Цзяньсу, стоит мне подумать о тех днях, внутри всё так и трясётся. В душе я молю: «Страдания, быстрее покиньте Валичжэнь, уберитесь как можно дальше и никогда не возвращайтесь!» Не надо слушать и в душе смеяться надо мной, не надо считать мои тревоги излишними.

Люди перенесли столько страданий, совсем нечего было в рот положить. Ведь они хлеборобы, а ели солому и листья с деревьев! Куда делось зерно? Не знаю. Но его не было. Народ в городке самый скромный и законопослушный в Поднебесной, переносил голод и холод, без звука ел траву и солому, когда не оставалось сил ходить, ложились и помирали. Ведь ты это знаешь, Цзяньсу? Ты это видел? Все эти события давно так и проносятся перед глазами. Отец передал фабрику всем, он посчитал, что она должна быть общей. Не то чтобы он передал её из страха, я всегда знал, что у него свои убеждения. Себе оставил лишь небольшой цех, чтобы сводить концы концами. Потом нашлись люди, которые распорядились забрать и это, мол, все должны жить вместе. Это, конечно, хорошо. Поколение за поколением страдали, возможно, из-за того, что не жили вместе — но такая жизнь в конечном счёте не принесла ничего хорошего. Вот из-за этого я больше всего и переживаю, поэтому без конца и читаю эту книгу. Переживаю из-за отца, он умер, харкая кровью на спине коня, как раз за то, чтобы люди потом жили вместе. Я знал, что потом обязательно будут печали и переживания, и неизвестно, может и на том свете он снова будет харкать кровью… Вот о чём я раздумывал. Это основное для каждого порядочного человека — как жить? И это не дело каждого по отдельности, отнюдь нет! Ты как раз и ошибаешься в том, что считаешь это делом каждого. Терпят неудачу именно те, кто считает это своим собственным делом. У тебя нет сил жить самому хорошей жизнью, так как хорошую жизнь для тебя самого могут отнять окружающие. Слыхал ты такое предание? Одна артель искала в горах золото, и когда перед ними засверкал большой самородок с собачью голову величиной, шедший впереди всех обхватил его и сказал, что самородок его. Остальные пытались отнять у него самородок, потому что все занимались одним делом, вместе искали воду напиться, вместе отгоняли встречавшихся диких зверей. Но тот крепко вцепился в золото и, стиснув зубы, отбивался от остальных. Кончилось всё тем, что его забили камнями, такая вот простая история. Истин на земле неисчислимое множество, о них написаны книги — с золотым тиснением и с обложкой из атласа. На самом деле везде в них обсуждается то, как нужно жить, жить хорошо, жить как можно лучше. Ты, наверное, видел, я читаю тоненькую книжонку «Манифест коммунистической партии»? В ней тоже идёт речь о том, как жить, и эту книгу можно читать всю жизнь. Но там говорится ещё и об убеждениях каждого, но об этом позже. Мы ещё не закончили о том, как жить… Поначалу я полагал, что в городке больше не может быть столько невзгод, не может литься столько крови, а потом понял, что это иллюзия — в городке ещё есть такие, как ты, ты не один! Могут ли люди в городке избавиться от страданий? Такие, как ты, могут держаться за золото, чтобы оно никому не досталось. Но могут найтись и такие, что забьют тебя камнями, сколько бы ты не огрызался, и опять прольётся кровь. Цзяньсу! Ты слышишь, что я говорю? Ты понял, нет? Ты должен понять, что ты из рода Суй, а люди из нашего рода давно поняли по делам прошлых поколений, что их потомкам больше не следует бездумно проливать кровь! Это я как раз и хотел донести до тебя, об этом и хотел сказать. Ты сейчас уже получил урон, но крови ещё пролил немного. Пойми это как можно скорее, как можно скорее…

— Ты хочешь, чтобы я всю жизнь ползал по земле! Хочешь, чтобы, как ты, похоронил себя заживо… Нет! На это я не пойду! Я уже говорил, мне тридцать с лишним, и я хочу жить по-человечески! Хочу иметь свой дом, свою жену, своих детей! Хочу жить, как человек… — Цзяньсу встал с кана, сжал кулаки и громко кричал, перебивая брата.

— Хорошо сказано! — голос Баопу зазвучал грубо и громко. — И возразить-то нечего! Ни на что особенное ты не претендуешь! К сожалению, ты высказался лишь наполовину! А если бы сказал всё, то заявил бы, что ещё хочешь фабрику, что-хочешь весь Валичжэнь! Раньше ты об этом проговаривался, я помню…

— Я хочу фабрику! Хочу! Именно так! Не могу, чтобы она попала в руки Чжао Додо!

— Она не принадлежит этому человеку! Разве есть в Валичжэне сегодня тот, кому по зубам было бы взять её в свои руки, захватить на всю жизнь? Нет такого! Чжао Додо размечтался. Ещё увидишь, если мне не веришь! Другие тоже обманываются! Ты хочешь заполучить её, только чтобы она не досталась «Крутому» Додо. А я вот спрошу тебя, Цзяньсу: я своими глазами видел, как в городке беззубые старики и старухи ели пампушки из батата и отрубей, и ты, когда разбогатеешь, сможешь гарантировать, что они будут хорошо есть и одеваться, и будешь ли ты обращаться с ними, как с родителями? Сможешь или нет? Ответь мне сейчас же!

По лбу Цзяньсу стекали капли пота и попадали на крылья носа.

— Это, разве это… — пробормотал он, не зная, что и сказать.

— Отвечай! — велел Баопу, сурово глядя на него. — Об этом нельзя говорить походя. Ты должен сказать правду, пусть даже только в этот раз, говори!

— Не смогу, — поднял голову Цзяньсу. — Бедняков слишком много…

Баопу сел. Свернул сигарету, затянулся и с холодной усмешкой проговорил:

— Правду сказал. Вот это похоже на наш род Суй. Нужно понять, что на самом деле ты ничуть не лучше «Крутого» Додо. Твои возможности и милосердие ограничены, такой большой ответственности тебе не вынести. Фабрика лапши издревле самое дорогое для жителей городка, и, желая заполучить её, ты хочешь слишком многого… Раньше я тебе уже говорил, что ненавижу себя за недостаток смелости, что напрасно упустил Сяо Куй, разрушил вторую половину своей жизни; но ещё больше я ненавижу себя за то, что не смог вырвать из рук Додо фабрику и передать её народу со словами: «Быстро забирайте и держите крепко, запирайте на все замки, она теперь общая. Не позволяйте больше ни одному злодею отобрать её у вас. Ни за что! Ни за что!» Вот какие у меня были мысли. Может, кто-то посмеётся над ними. Сомневаюсь, что такой человек действительно порядочный. Они могут подтрунивать надо мной, мол, крестьянское мышление! Уравниловка! Ладно, пусть говорят. Они не знают истории страданий нашей семьи, не знают истории страданий жителей Валичжэня, им лишь бы самим было приятно, прикидываются великодушными, а иногда людьми учёными. Вот если бы они своими глазами увидели, как семья Суй столько лет боролась изо всех сил среди крестьянской ненависти и зависти, им, возможно, стало бы ясно, что мы гораздо больше, чем они, ненавидим уравниловку. Нет, главный смысл не в этом. На самом деле слишком много страданий вынесли жители городка, слишком много крови пролилось. Надо дать им передохнуть, дать ранам затянуться. Они не вынесут, если снова придут лихие люди и будут всё отнимать, они больше не станут покорно отдавать этим людям всё, что есть доброго в городке. Разве не так? По моим соображениям, так оно и есть. Вот и страдаешь, придя к этому заключению, но смелости-то нет, и она уже не появится. Я говорил, что завидую тебе, это правда! Я действительно хотел бы иметь кое-что, что есть у тебя, — я имею в виду твою смелость, твою страсть. Человек должен обладать этим изначально, но на свою беду некоторые потом это утрачивают. Я как раз из таких неудачников.