Чжан Вэй – Старый корабль (страница 28)

Цзяньсу часто просыпался. Ночи казались длинными и скучными. Когда было не заснуть, он принимался пересчитывать ту огромную сумму. Время от времени вспоминал отца: возможно, они оба подсчитывают одно и то же, раз отец не досчитал до конца, значит, сыну продолжать. Отчасти это напоминало старые жернова у реки: крутятся поколение за поколением, а как жёлоб истрётся, зовут мастера, чтобы выдолбил снова, и опять пошёл вращаться… Однажды поздно ночью Цзяньсу сидел, мучительно опершись на стол, когда в дверь постучали. Он спешно спрятал бумаги и перо. Дверь открылась, и перед ним предстала Даси. Она взволнованно уставилась на него, неловко потирая руками плотно обтягивавшие штанины.

— Ты чего пришла? — негромко спросил Цзяньсу. Даси закрыла за собой дверь, голос её дрожал:

— Я, я пришла сказать… сказать тебе об одном деле.

— О каком ещё деле? — немного нервно и обеспокоенно вопросил Цзяньсу, в голосе его сквозило раздражение. От волнения Даси качнулась назад:

— Это из-за меня у «Крутого» Додо «чан пропал».

— Да ты что? Правда? — воскликнул Цзяньсу, шагнув вперёд. Даси покраснела как кумач, зажала Цзяньсу рот и сказала ему на ухо:

— Правда. В то утро я видела, и мне всё стало ясно. Я поняла, что помешала тебе сделать это. А я люблю тебя на сто миллионов и должна была помочь… Никто об этом так и не узнал…

Ошеломлённый Цзяньсу вплотную посмотрел на Даси и заметил, какие у неё длинные ресницы. Крепко сжав её в объятиях, он стал целовать её, приговаривая:

— A-а, милая Даси, моя славная Даси, а-а!.. — В мозгу вдруг мелькнуло сказанное тогда братом на старой мельничке: «…Я уже записал этот должок на счёт семьи Суй!» — и невольно подумалось: «А ведь верно, если выяснять, чей это должок, его, конечно, нужно записать на счёт семьи Суй, ведь Даси действовала за меня…» Неуёмно дрожа, он отнёс Даси на кан, прилёг и стал покрывать её бешеными поцелуями, целовать большие светлые глаза.

Глава 9

Весь Валичжэнь ярко светился огнями фонарей. Жителям это очень нравилось, и на Ли Чжичана стали смотреть по-другому. Раньше, видя этого паренька с электромонтажными инструментами на поясе, они посмеивались и подмигивали друг другу. Некоторые вздыхали: «Так он же из семьи Ли!» — эту недосказанность все понимали: из семьи Ли такие и выходят. За много лет этот род стал синонимом для не таких, как все, чудаков, людей малопонятных, достоинства и пороки которых трудно оценить. Далеко за примерами ходить не надо — за последние несколько десятилетий из семьи Ли вышли старый монах Ли Сюаньтун, Ли Цишэн, который налаживал механические устройства для капиталиста, а теперь вот Ли Чжичан. В те дни, когда устанавливались электролампы, Ли Чжичан с покрытым пылью лицом и длинными волосами носился туда-сюда по городку, и на носу у него всегда висела капля пота. Нередко вместе с ним можно было видеть техника Ли из изыскательской партии и старого бродягу Суй Бучжао из семьи Суй. Говаривали, чтобы снискать расположение Суй Ханьчжан, Ли Чжичан установил в её комнате сразу две лампы; даже смотреть бегали, но по возвращении подтверждали, что это лишь сплетни. Но то, что Ли Чжичан не установил лампу страдающему психическим расстройством отцу, оказалось правдой, люди видели, как расстроенный Ли Цишэн выходил на улицу и, указывая на придорожные фонари, ругал сына… Глядя на хлопотавшего Ли Чжичана, местные жители невольно сравнивали его с тем, каким когда-то был его отец. Ли Цишэн в то время улизнул из механического цеха капиталиста и изо всех сил старался затушевать этот позорный период в своей биографии. Чтобы выполнить задания сельскохозяйственного кооператива, он, бывало, по многу дней не возвращался домой. Его благоверная слёзно жаловалась племяннику Ли Юймину, что из их семьи такие чудаки и выходят, и женщина, выходящая замуж в этот дом, должна понимать, что её ждёт жизнь соломенной вдовы. Вон, тесть Ли Сюаньтун сбежал в горы в поисках покоя, муж Ли Цишэн родился не в те времена, иначе, кто его знает, тоже, может быть, подался в монахи (да и нынче — разве он, считай, не ушёл из дома?), вот и живёт она как вдова, а Ли Чжичан как сирота. Ли Юймину оставалось лишь посочувствовать… Время тогда было какое-то одержимое, и у жителей городка те годы до сих пор свежи в памяти.

По сообщениям в газетах, число сельскохозяйственно-производственных кооперативов высшей ступени[37] по всей стране уже достигло огромной цифры — более четырёхсот восьмидесяти восьми тысяч. Один такой кооператив объединял в среднем двести шесть крестьянских хозяйств, по стране более ста миллионов пятисот двадцати восьми тысяч, или восемьдесят три процента. Таким членом кооператива стал вернувшийся в том году из Дунбэя Ли Цишэн. Он налаживал машины у капиталиста, поэтому для удобства валичжэньские стали величать «капиталистом» и его. Это, конечно, отражало старый недостаток жителей городка: они не допытывались истинной сути встречаемых явлений. Вскоре после его возвращения государство предоставило всем сельскохозяйственным кооперативам страны миллион сорок тысяч двухлемешных двухколёсных плугов, один из них получил сельскохозяйственный кооператив улицы Гаодин. В этот плуг, конечно, сразу запрягли пару лошадей и повезли в поле. Лошади тронулись, колёса закрутились. На плуге имелось несколько грубых рукояток, но никто не осмелился их поворачивать. Плуг со скрипом шёл вперёд, привлекая множество людей. Но все заметили его существенный недостаток: он не входил в землю. Разочарованный народ вспомнил о повидавшем мир шкипере Суй Бучжао, и послали за ним. Оценив ситуацию своими круглыми серыми глазками, тот указал на рукоятки:

— Это же рули. — И принялся крутить их. Все присутствовавшие услышали щелчок, колёса перестали крутиться и лемехи глубоко зарылись в землю. Обе лошади встали на дыбы и горестно заржали. Тут старейшина улицы Гаодин, Четвёртый Барин Чжао Бин поспешно шагнул вперёд и прикрикнул на лошадей, а городской голова Чжоу Цзыфу сердито оттолкнул Суй Бучжао. Ли Цишэн недаром имел дело с большими машинами, он подошёл к этому «пахотному агрегату» и стал без колебаний орудовать рукоятками, одновременно покрикивая на скотину. Колёса закрутились, как и раньше, а лемехи пошли выворачивать блестящие пласты земли. Раздался хор возгласов одобрения, а Чжоу Цзыфу возбуждённо ткнул Ли Цишэна кулаком в грудь:

— Знает «капиталист», что к чему!

Так вскоре после возвращения Ли Цишэн завоевал доверие всех земляков, составив разительный контраст с Суй Бучжао. Плуг пошёл дальше, толпа двинулась за ним, и на полосе остались стоять двое. Они пристально вглядывались друг в друга. Первый шаг навстречу сделал Суй Бучжао. Взяв Ли Цишэна за руку, он сказал:

— С первого взгляда видно, что ты человек бывалый, таких в городке раньше не было. Признаю твоё первенство. Теперь ты непременно станешь моим лучшим другом. Я тоже кое-что смыслю в технике, но всю жизнь провёл в морях, и, когда сошёл на берег, оказалось, что не очень-то здесь нужен. Теперь будем во всём помогать друг другу. — Говоря это, он долго не хотел отпускать руку.

— А! А! — взволнованно восклицал Ли Цишэн. — Ну да! Да! — С тех пор они стали друзьями.

После появления двухлемешного плуга стало происходить много чего нового для ушей и глаз. Это было ещё и время, когда всё выражалось в цифрах, и беспрестанно появляющиеся в газетах большие цифры переполнили умы и души валичжэньцев. В далёкой горной деревушке с сухим климатом победили засуху, выкопав за месяц четыреста сорок шесть колодцев. В одной деревне урожай с одного му[38] земли составил шестьсот шестьдесят тысяч цзиней батата, а также четыре тысячи двести шестнадцать цзиней соевых бобов. А достигли этого вот как: в течение ста тридцати двух дней после посевной по утрам поля поливали из черпаков человеческими экскрементами — пять тысяч триста шестьдесят четыре черпака, что составило в целом двести пятьдесят пять вёдер. В сезон «конца жары»[39] внесли ещё и сто шестьдесят четыре цзиня сухой золы. Делопроизводители в городке каждый день брали эти цифры на карандаш. В цифрах отражалось всё: растения, техника, скотина. В одной деревне старый член кооператива, беднейший крестьянин Ван Дагуй, путём многократных экспериментов — а всего он провёл их три тысячи шестьсот двенадцать раз — получил новый вид кормовой смеси и, используя восемьдесят три цзиня этой смеси в течение сорока одного дня при откорме свиней, смог добиться прироста от ста девяноста двух до двухсот тридцати цзиней. Все эти цифры в газетах постепенно стали писать арабскими цифрами, поэтому Суй Бучжао сделал вывод, что самое большее года через два иероглифы вообще могут отменить. Через два года это его умозаключение, конечно, стало очередной мишенью для насмешек. Но на самом деле цифр день ото дня становилось всё больше, и позже в планах посевной тоже перешли на цифры. Провинциальные руководители день и ночь проводили на собраниях и решили, что бататов нужно посадить на каждый му на шесть тысяч триста сорок клубней больше; кукурузы на каждый му — от четырёх тысяч пятисот до восьми тысяч шестисот тридцати черенков больше; бобов посеять на сорок восемь тысяч девятьсот семьдесят зёрен больше. Эти цифры красным цветом напечатали в провинциальной газете. Поначалу никто не понимал — зачем нужно печатать эти цифры красным? Потом решили, что это, наверное, некое необъяснимое предзнаменование. Красный — цвет крови, это предвещает, что с этими цифрами могут быть связаны человеческие жизни. Когда сеяли пшеницу, один старичок, который занимался этим всю жизнь, увидев засеянный в соответствии с этим цифрами участок, где ростки поднялись густо, как бычья шерсть, аж в лице переменился. И задал вопрос Четвёртому Барину. Тот мрачно посоветовал обратиться с этим к городскому начальству. Старичок так и сделал. В результате на него наорали и сказали, что он должен выполнять предписанное. Проливая слёзы, старичок стал сеять, но потом всё же не выдержал и втихаря вывалил оставшееся в мешке зерно в колодец. Неизвестно откуда об этом прознали ополченцы, старичка немедля связали и доставили в Валичжэнь. Потом ходили слухи, что его всю ночь били руками и ногами в кутузке на улице Гаодин, а затем отпустили. Старичок от стыда бродил по ночам по полю. Потом его труп нашли в том самом колодце, куда он вывалил зерно. Вот тогда до местных и дошло, почему цифры в газете печатают красным.