Чжан Вэй – Старый корабль (страница 29)

В конце концов в газетах большие цифры публиковать перестали, а в городке на горке установили деревянный стенд, и на нём ежедневно с утра до вечера вывешивали сводки. Один кооператив собрал с одного му три тысячи четыреста пятьдесят два цзиня пшеницы и планирует в будущем году собрать восемь тысяч шестьсот цзиней. Другое хозяйство выдаёт новые цифры — они уже собирают с одного му восемь тысяч семьсот двенадцать цзиней, больше запланированного первым на сто двенадцать цзиней, они достигли значительного успеха. В провинции более восьмисот восьмидесяти хозяйств, и среди них более трёхсот на сегодняшний день превосходят их. А есть и такие кооперативы, у которых урожайность остаётся примерно на тысяче цзиней, и тогда в провинции и уезде рассматривают эту проблему и принимают решение вырвать с корнем этот отсталый «белый флаг»[40], распустить руководство этого кооператива, провести общие собрания и подвергнуть их критике. Кое-где уже сшиты чёрные безрукавки без воротника[41], которые предлагают носить руководителям хозяйств с урожайностью ниже шести тысяч цзиней. Городской голова Чжоу Цзыфу выдвинул для Валичжэня лозунг: добиться урожая проса по двадцать тысяч с одного му, кукурузы двадцать тысяч и батата триста сорок тысяч. «Это пара пустяков», — заявил Четвёртый Барин Чжао Бин. И на следующий год урожай кукурузы в кооперативе улицы Гаодин действительно составил двадцать тысяч цзиней. Городской голова Чжоу Цзыфу лично провёл в кооперативе общее собрание, вручил Чжао Бину венок из цветов и сказал: «Быстро докладывай об успехе в партком провинции!» Прошло немного времени, и цифра «двадцать одна тысяча» была торжественно пропечатана в провинциальной газете. Так как эту цифру сообщили из Валичжэня, горком партии потратился и приобрёл пятнадцать тысяч экземпляров газеты, где эта цифра была напечатана. И вот все жители городка, уставившись на эту цифру, восклицали про себя: а ведь эта огромная цифра красная!

Несколько дней подряд валичжэньские ходили мрачные, их не покидало смутное ощущение, что вслед за этой красной цифрой что-нибудь да стрясётся. Никто не говорил ни слова, а если нужно было что-то сказать, лишь обменивались взглядами. Ситуация походила на дни после того, как сгорел храм.

Напряжённость висела над городком, и происшествие не заставило себя ждать. С тех пор из-за этой цифры спокойной жизни Валичжэню уже не было. В то утро группа за группой стали прибывать желающие посмотреть на кукурузу. Городской голова Чжоу Цзыфу в маленькой плетёной шляпе самолично давал объяснения. В городке все, конечно, давно уже приготовились. Жители, держась за стебли кукурузы, стояли вдоль дороги, и посетители проходили между ними. На каждом стебле было по десять с лишним початков, и приехавшие раскрывали рты и громко восхищались. Стали высказывать предположения, что это особенный сорт, но потом узнали, что это обычная кукуруза. Один из визитёров, глядя на всё это, проговорил сам себе:

— Если так дело пойдёт, то через пару лет, глядишь, и коммунизм наступит.

— Глупости всё это! Не нужно столько! Не нужно!.. — принялся объяснять всем Чжоу Цзыфу. — Обычно у кукурузы завязывается один початок или два — большой и маленький. Но почему же у этой завязей с десяток и больше? Потому что высоко несём революционное красное знамя. Чем больше мы дерзаем, тем больший урожай даёт земля. На будущий год товарищ Чжао Бин из кооператива улицы Гаодин планирует собрать с одного му тридцать тысяч цзиней кукурузы!

Все зааплодировали и стали искать глазами тридцатилетнего Чжао Бина. Его аплодисменты ничуть не тронули, выпучив посверкивающие глаза, он обводил взглядом стоявших вдоль дороги со стеблями в руках членов кооператива. И тут Ли Цишэн, размахивая стеблем, воскликнул, что понял, что не так с этой кукурузой: все початки привязаны тонкой верёвкой, продетой через мякину! Все сначала опешили, а потом обступили его. Чжоу Цзыфу растолкал толпу и уставил палец на нос Ли Цишэна:

— Этот человек — капиталист, вернувшийся из Дунбэя!..

К нему подошёл улыбающийся Чжао Бин:

— Тебе, голова Чжоу, тоже не стоит серьёзно относиться к этому сумасшедшему. На этого парня опять что-то нашло. Во всём меня обвиняет, руки-то коротки, вот и кричит, что это я…

— Это я сумасшедший? — воскликнул Ли Цишэн, указывая на стебель с десятью початками. Чжао Бин, ни слова не говоря, протянул толстые, с плошку, ручищи и зацепил пухлыми пальцами воротник Ли Цишэна, как крючком. Он легко поднял его на три чи над землёй и отшвырнул далеко в сторону, как рваную куртку на вате.

— Катись-ка ты домой, полежи! — крикнул он вслед…

Ли Цишэн встал и, даже не отряхнувшись, припустил бегом прочь.

Народ вспомнил про старика-сеятеля, прыгнувшего в колодец, припомнил появившуюся недавно красную цифру, и все как один сказали про себя: «Ну, всё! Ли Цишэну конец».

Жена Четвёртого Барина Чжао Бина уже неделю как слегла. Чжао Бин сопровождал посетителей, а её пришлось оставить одну стонать на кане. Когда они уехали, было уже за полночь. Вместо того чтобы пойти домой проведать жену, Чжао Бин отправил людей созывать собрание. Собрание проводили на том месте, где был старый храм, люди молча стояли вокруг пустыря, в центре которого был поставлен маленький столик белого дерева. На столике стояла фаянсовая чашка с горячим чаем. Чжао Бин с багровым лицом молча расхаживал вокруг столика. Он так ничего и не сказал, пока не допил чай до последней капли. Собравшиеся были страшно подавлены, все невольно вспоминали ту ярко-красную цифру. Пламя свечей непрерывно колеблется, оно то красное, то обрамляется несущим несчастье синим. Молодой Четвёртый Барин поднимает толстые веки, обводит окружающих взором и, чуть кашлянув, осведомляется:

— Господа хорошие! Мне, Чжао Бину, в этом году уже за тридцать будет. Наверное, я должен уже знать, сколько початков на стебле кукурузы? — Ни звука в ответ. Он схватил чашку, хватанул ею о землю и сердито выпалил: — Ежели ешь то, что люди едят, то и знать должен! А коли не знаешь, то, видать, на собачьем дерьме вырос… Но в такую эпоху, как сегодня, если кто-то против, пусть встаёт во главе улицы Гаодин.

Чжао Бин переводил блестящие чёрные глаза с одного на другого по стоящим на пустыре. Подождав немного, он продолжил:

— Нет таких! Значит, мне, Чжао Бину быть во главе! А если я во главе, все должны знать, что у меня не пройдёт: кто будет Валичжэню доставлять неприятности, тому несдобровать!

Народ слушал, не сводя глаз с Чжао Бина и стараясь не дышать… Можно было распускать собрание, но тут прибежала жена Ли Цишэна и схватила Чжао Бина за рукав:

— Быстрее, быстрее иди…

— Если есть, что сказать, говори, даже если небо обрушится, я, твой Четвёртый Барин, подопру его головой! — воскликнул Чжао Бин.

Тогда заплаканная женщина запричитала:

— Мой-то днём вернулся домой весь в грязи, спрашиваю его — молчит. Повздорил с кем-то, думаю. Кто ж знал, что за ним придут ополченцы и уведут, я выспрашиваю, в чём дело, так никто и слушать не хочет. Как стемнело, бить его стали в кутузке, сначала кричал, а потом и криков стало не слышно. Я к городскому голове, мол, отпусти его, а тот говорит — не моё дело. Я распознала ополченцев, во главе у них кто-то из местных военных… Четвёртый Барин, они моего благоверного на балку подвесили, скорее выручайте! Только вы один и можете спасти его…

— Мать твою этак! — крякнул Чжао Бин, скидывая куртку. Как раз в этот момент в панике прибежал человек, он тяжело дышал, так что плечи ходуном ходили.

— Четвёртый, Четвёртый Барин! — выдохнул он. — Давай быстро домой — с четвёртой матушкой не… нехорошо…

Услышав это, жена Ли Цишэна перестала причитать и, потеряв надежду, уставилась на Чжао Бина. Все присутствующие тут же встали с бледными лицами.

Широкие ладони Чжао Бина дрожали, и он проговорил, стиснув зубы:

— От неба беда и от людей беда, беда не приходит одна, как говорится, на лёд ещё и иней выпал, может, это Валичжэню судьба такая. — Подняв голову к небу, он со слезой воззвал к жене, называя её детским именем: — Хуань Эр, если уходишь, уходи одна, мы столько прожили вместе, уж прости меня! Дела семейные и общественные не совместишь, тут на улице Гаодин человека на балке подвесили, всё минуты решают… — И зашагал прочь, таща за руку жену Ли Цишэна.

У всех увлажнились глаза, раздались крики, а что кто кричал — не разберёшь. Пламя свечей переменилось на синий, мигнуло пару раз и погасло.

В тот вечер Четвёртый Барин Чжао Бин всю спину замарал кровью Ли Цишэна — он притащил его домой на закорках. Хуань Эр умерла, крепко сжав в руках старую шляпу Чжао Бина. Он хотел вынуть её, но руки вцепились в шляпу намертво.

Кто в Валичжэне из живых мог забыть этот день?

Прошло немного времени, и случилась попытка разобрать крепостную стену. Тут жители городка выплеснули давно сдерживаемое негодование, и это получило одобрение Четвёртого Барина Чжао Бина. Его одолел тяжкий недуг, и он не мог лично встать на защиту достоинства всего городка, но дал чёткие указания командиру ополченцев Чжао Додо сломать ногу предводителю разрушителей стены, что и было сделано. Чжао Бин в это время сидел дома и лечился, авторитет его оставался за воротами, но быстро рос, как душистый лук весной. Он лежал себе молча на кане, а всё важное, что происходило на улице Гаодин, ему докладывал через окно Чжао Додо. На этот раз Чжао Бин болел долго, раньше такого не бывало. Урождённая Ван каждый день ходила ставить ему банки. По её словам, ему даже ненадолго не становилось лучше, он переживал об умершей Хуань Эр: она была у него уже второй женой. Обе умерли меньше чем через два года после свадьбы, первая оставила ребёнка, мальчика. И та, и другая сначала год желтела лицом, на второй год бледнела и худела, пока не переставала вставать с постели.