Борис Дубин – О людях и книгах (страница 43)
Неумолкающая речь
1
Кортасар любил фотографию (среди его наследия мы встретим не одно прямое и пылкое признание в этой любви), и все же, мне кажется, его книги живут не смертоносной меткостью фотоснимка, а стихией живой речи. Дело не только в том, что кортасаровская проза чаще всего роздана голосам героев, хотя и это черта, согласимся, характернейшая. Но тут ведь и реплики «автора» – не столько нейтральный фон, на котором рельефнее выступает «чужая» речь, сколько еще один голос среди множества голосов. Потому и по-настоящему чужих среди них для Кортасара, прислушаемся, нет, а один из ведущих мотивов у него – метаморфоза, превращение в другого (второго, третьего…), буквальное перехватывание слов у него с губ. Перед нами, вокруг нас, наконец, в нас самих – неостановимое движение языка, звучащая здесь и сейчас, ни на миг не умолкающая речь. Начинаясь с любой, самой непредсказуемой точки и круто, без подступов, разворачиваясь опять-таки в самую непредвосхитимую сторону, рассказ у Кортасара вместе с тем как будто не может остановиться. Больше того, не хочет закончиться.
Рискну предположить, что это качество поэтическое. Кортасар дебютировал стихами и хотя в дальнейшем не аттестовал себя поэтом, но стихотворный (всегдашняя опечатка –
Речь у Кортасара – Шахерезада: ей, под угрозой казни, просто нельзя заканчиваться. Зато она как будто бы всегда в начале, а потому необычна и неожиданна (название одной из посмертных книг писателя можно перевести и так – «Неожиданные бумаги»[136]). Поразительно, что новые книги писателя, которого нет с нами уже больше четверти века, выходят и выходят и его работа все не прекращается. Не зря же героиня одной из печатаемых здесь новелл многозначительно, едва ли не пророчески роняет: «Стоит мне начать говорить…»
2
Сегодня, когда в русских переводах вышло уже два многотомных собрания сочинений Хулио Кортасара, а отдельным книгам его переводной прозы попросту несть числа, и он, наряду с Маркесом и Борхесом, видимо, самый известный сейчас широкому читателю в России латиноамериканский автор, трудно представить себе, что когда-то, и, кстати, не так давно, все было иначе. Два кортасаровских рассказа «Южное шоссе» и «Преследователь» появились на страницах журнала «Иностранная литература» в 1970 году, скромный томик новелл «Другое небо», составленный Эллой Брагинской и предваренный, по ее собственному, как всегда, самокритичному выражению, «осторожным предисловием», – и вовсе в 1971-м. Аргентинскому автору, родившемуся в 1914 году, было тогда, нетрудно подсчитать, далеко за пятьдесят. Впрочем, он как прозаик поздно пришел к самому себе: два десятилетия учительствовал в захолустьях, кропал в одиноких меблирашках то символистские сонеты (это в 1930-х-то годах), то маргинальную по темам и в маргинальных журнальчиках появлявшуюся в час по чайной ложке эссеистику и сильно задержался с полновесным новеллистическим дебютом. К тому же первая книга уехавшего к тому времени в Европу автора сборник рассказов «Бестиарий» (1951) прошел в Аргентине не замеченным и читателями, и критикой, а два ранних романа – «Дивертисмент» и «Экзамен» – вообще были отвергнуты издательствами и появились на свет лишь после смерти автора на правах наследия. Так что 1960 год, которым датированы первые письма Кортасара к его аргентинскому издателю, а потом и другу Франсиско Порруа, вошедшие в лежащий перед читателем том[137], отмечают для писателя время наиболее глубокого, радикального художественного поиска и вместе с тем понемногу начинающегося признания.
Биографические вехи одного пятилетия, отпечатавшегося в письмах этого тома, – поездка Кортасара в США, публикация на родине, в крупном столичном издательстве «Судамерикана» романа «Выигрыши» (или, в другом переводе, «Счастливчики») в 1960 году, первое посещение Кубы и выход французского перевода «Счастливчиков» в парижском издательстве «Файяр» – в 1961-м, работа над книгой гротескных миниатюр «Истории о хронопах и о фамах» и появление книги в буэнос-айресском издательстве «Минотавр» у того же Порруа – в 1962-м, работа над экспериментальным романом «Игра в классики» и его публикация, а также выход сборника «Бестиарий» на немецком языке в ФРГ – в 1963-м, перевод «Счастливчиков» в Италии и второе издание книги «Конец игры» – в 1964-м, публикация «Счастливчиков» в США, а «Историй о хронопах…» в ФРГ – в 1965-м. Прибавим начало работы над «венско-лондонским» романом «62. Модель для сборки» и подготовку новой книги рассказов «Все огни – огонь» – они вышли позднее. Прибавим первые фильмы по кортасаровским новеллам – три ленты аргентинского режиссера Мануэля Антина, «Преследователь» еще одного аргентинца, Осии Виленского, и, наконец, чуть более поздний, но ставший знаменитым «Блоу-ап» Антониони. Прибавим первые литературные награды писателю – премию Кеннеди, учрежденную в Аргентине нефтяной компанией «Шелл» и разделенную Кортасаром с его соотечественником Мануэлем Мухикой Лайнесом. Говоря короче, в этих письмах мы застаем мастера в основополагающем для него, главном, формативном периоде – зрелой фазе кристаллизации писательского «я» и выхода этого «я» за пределы и своего языка, и своего искусства.
Даже по сделанному беглому перечню можно представить, до какой степени эти годы были заполнены писательской работой. А была ведь еще переводческая служба и бюрократические обязанности в ЮНЕСКО, бросавшие то в Швейцарию, то в Финляндию, то в Вену, то в Тегеран, то во Франкфурт, а то в Копенгаген или в Лондон. Была, что называется, «жизнь» – годы первого брака, парижского и воклюзского счастья, путешествий по Франции, Италии, Испании с женой, аргентинкой по рождению, переводчицей с английского и французского Ауророй Бернардес (их союз распался в 1969-м). Были дружбы и творческие связи. Были, наконец, бесчисленные и многостраничные письма, какие сейчас, в другую историческую эпоху, вероятно, вряд ли даже и пишут. Только избранных всего за пять лет и отправленных лишь одному адресату их, как видим, набралось на целую книгу. А в целом переписка Кортасара – и опять-таки далеко не полная, немногим больше 700 писем за 45 лет – составила три увесистых тома, многие годы кропотливо собиравшихся после его смерти Ауророй Бернардес и напечатанных в Испании в начале 2000-х годов.
В переписке с Порруа есть, понятно, исторический фон – первые пореволюционные годы на Кубе, революционный перелом 1962 года в Алжире, переворот 1963-го в Аргентине, «янки, Никита, Фидель». Конечно же, есть впечатления от беспрестанных переездов по свету. Есть отклики на новые книги, фильмы, новейшую академическую и джазовую музыку. Но главное в них – «А вот поговорим-ка о Евгении Гранде». Так, по свидетельству историков литературы, Бальзак прервал однажды чрезвычайно деловой и скрупулезный в деталях разговор с адвокатом по важному для него вопросу ради куда более интересных материй, и так Кортасар в письмах к Порруа снова и снова возвращается от любых сколь угодно горячих и захватывающих тем… к верстке «Историй о хронопах», набору «Конца игры», толщине бумаги, рисунку на обложке и надписи на корешке «Игры в классики», готовящимся переводам на немецкий и английский, планируемым изданиям в Италии, Швеции и Польше и, last but not least, тиражам, деньгам, авторским экземплярам… «Нарцисс – это Франциск Ассизский в сравнении с пишущим эти строки», – иронически роняет он в скобках по ходу одного из множества подобных пассажей. Однако нарциссизма в Кортасаре, думаю, было не больше, чем в любом из пишущих, а вот его поглощенности словом, книгой, которая сейчас в работе, судьбой этой книги до самого последнего момента, когда она от тебя насовсем отделится, хватило бы, уверен, на многих и многих. К тому же, повторю, Кортасар – по крайней мере, в годы, о которых здесь речь, – вовсе не был избалован известностью, внимания же ему не хватало с детских лет: отец ушел из семьи, когда жене было двадцать, а сыну – четыре, и постоянные болезни, переломы рук и ранняя астма мальчика, конечно, не были случайностью.
Письма Кортасар любил, считая, что именно в них он – «самый настоящий». И ценил, почему и писал/печатал под копирку, о чем на одной из страниц комически упоминает. В них – прошу простить, что забегаю вперед читателя и предваряю его собственные впечатления, – та энергичная, чуткая и гибкая манера неумолкающего и заинтересованного разговора, та степень свободы в темах и выражениях, та пропорция обыденности и фантастики, культуры и варварства, то многостилье и разноязычие от латыни до буэнос-айресского просторечия, которых писатель настойчиво добивался в своей новеллистической и романной прозе. Может быть, только одно начало, для Кортасара крайне важное, на этих эпистолярных страницах приглушено. Я имею в виду любовь, ее нежность и жар, в том числе – эрос самого процесса письма, всегда излучаемый кортасаровской прозой и безошибочно, во всех градациях страсти, ощутимый благодарным читателем. В письмах к другу-издателю этот момент, по понятным ограничениям жанра, вероятно, не слишком уместен. Зато он очень много значил, а может быть, даже был решающим для переводчика этой книги, одного из первооткрывателей Кортасара и скольких еще замечательных латиномериканцев русскоязычному читателю, Эллы Владимировны Брагинской (1926–2010).