Артур Дарра – Земля дождей. История прощения (СИ) (страница 15)
Единственный здесь, помимо меня, человек. Единственный кусочек реальности, напоминающий о том мире из моего рассказа. Мире людей. И она — рядом. Со мной. Рядом со мной, несмотря ни на что…
Закончив петь, Ева приоткрыла глаза. И заметила, что я пристально на неё гляжу.
— Ну? — прошептала она. — Полегчало?
— Ещё как, — искренне ответил я. — Кажется, смысл песни я уловил… Пусть солнце светит и сжигает всю грязь мира. Хотя… здесь, на острове, этого мира всё равно нет, так что пусть он со всеми своими пороками и вовсе катится к чертям.
На лице Евы отразилась задумчивость, но она ничего не сказала. Только когда мы дошли до ямы, у которой и сели, она произнесла:
— Если уж и посылать мир, то не к чертям, а к ангелам. Там у него больше шансов стать лучше.
— Что ж, к ангелам, так к ангелам, — ответил я. — Однако, его уже вряд ли что-то изменит. Ни добро, ни ангелы, ни Исаков…
— Эй, не говори так! Вселенная не создала бы нас, если бы всё было настолько плохо!
— Да откуда ты знаешь?
— Да просто знаю и всё.
Мы некоторое время сидели молча. Глядели то на море, то на дно ямы.
— А что сейчас в твоей голове? — спросила Ева. — И как обычно это у тебя происходит? Твои навязчивые мысли…
Я втянул в лёгкие побольше воздуха.
— Если говорить про сейчас, то… сейчас у меня в голове такая каша, что даже размешивать не хочется. А обычно… обычно мои мысли носят характер двойственности. Знаешь, это когда в тебе противоборствуют две части, и каждая отчаянно тянет в свою сторону. Ты не можешь понять, какая из этих частей настоящая, правильная, и кто во время этого конфликта ты сам. Уже выходит не двойственность, а тройственность. При этом ты допускаешь, что наверняка эти две части — не единственные в тебе. Что есть и другие. А это уже не тройственность, а множественность. Быть может, даже бесконечность. И вот эта бесконечность всей своей мощью проходит сквозь тебя, разрывает тебя и сносит к чертям всё твоё логическое адекватное мышление. Так начинается безумие. Во всяком случае, у меня всё было именно так.
Ева задумчиво перебирала пальцами травинку.
— Но ты всё же хоть немного вылечился после больницы? — спросила она. — Избавился от своей бесконечности?
— Она всегда во мне, — покачал я головой. — Просто сейчас притаилась. Я это чувствую. Ждёт удобного случая, чтобы сорвать все болты и гайки. Нужен лишь спусковой крючок, повод для старта — и тогда безумие вновь понесётся галопом. Но уже с новой, ожесточённой и неудержимой силой. И что тогда со мной будет — даже подумать страшно. Но здесь… на этом островке мне хорошо. Мне легко. И мысли совсем не носят насильственный характер. Хоть я и не понимаю, что здесь происходит. Но я знаю, что ты понимаешь. Смотришь на меня и всё понимаешь. Ты единственный здесь человек, кроме меня. Появляешься откуда ни возьмись и так же внезапно исчезаешь. Ты всё знаешь. Знаешь, но молчишь.
— До некоторых вещей нужно додуматься самому, иначе толку не будет, — тихо произнесла Ева. — Но поторопись, времени у тебя немного.
— Ты про дождь? Что будет, когда он пойдёт? И почему ты сразу не сказала о нём? Ты ведь говорила, что отныне… мы с тобой будем здесь.
Она отвела голову в сторону.
— Тебе лучше не затягивать с продолжением, — сказала она спустя несколько минут. — Начинай.
И вопросительно взглянула на меня.
Но слова у меня не шли.
— Что молчишь?
— Даже не знаю, стоит ли рассказывать дальше…
— Ты не доверяешь мне? — удивлённо спросила она.
— Не знаю…
— Нужно учиться доверять людям.
— У меня это плохо получается.
— Ты кому-нибудь хоть раз в жизни доверялся полностью?
— Полностью?
— Полностью. Так, чтобы вся жизнь твоя была в руках этого человека. Куда он — туда и ты. Он шаг — и ты за ним. Не думая.
Я замолчал. А был ли у меня и правда такой случай? И первое, что мне пришло в голову, это следующий фрагмент.
…Летний вечерний ветер лижет лицо. Я сижу на раме велосипеда, летящего по асфальтному склону с невероятно высокой скоростью. Меня обхватывают две большие руки. Они держат руль и принадлежат моему единственному приятелю вне детдомовских стен. Он уехал в другой город, когда мне было ещё двенадцать.
Мы на велосипеде. Он спокоен. А я дико испуган. Скорость колоссальная. Одно неверное движение руля — и мы в крови на асфальте. Я говорю ему, что мне страшно. На что он совершенно хладнокровно отвечает, что всё нормально. После его невозмутимого ответа я вдруг точно понимаю: мы ни за что не разобьёмся, он полностью в себе уверен. И успокаиваюсь.
Тогда, сидя, можно сказать, в его объятиях и перед лицом экстремальной ситуации, я чувствовал себя в безопасности. Я доверял ему.
Хотя, конечно, доверять ему было нельзя. Как минимум с точки зрения здравого смысла. Он был необычным человеком: имел привычку врать. Ужасно часто врать. Чем уж именно она была вызвана, мне оставалось только догадываться, но факт оставался фактом — врал он всегда и по любому поводу. Эта привычка приняла у него патологический характер. Даже в самых простых ситуациях, когда и лгать-то никакой причины не было, он прибегал к своей манере искажать правду.
Но в те мгновения, когда он катал меня на своём велосипеде, я чувствовал себя будто под присмотром Бога. Опасно, быстро, страшно, сбивает дыхание, но при этом ты понимаешь, что тебя охраняет чья-то бдительность и полная уверенность в своих силах. Пока он за рулём — всё в порядке. Волноваться не о чем. Это ни с чем не сравнимое ощущение. Ощущение опасности и в то же время безопасности. Ощущение слияния двух противоположных крайностей в один адреналиновый коктейль.
И вот сидел я теперь, глядя на Еву, и думал. А не является ли этот остров точно таким же, как и мой приятель на велосипеде? Не лжёт ли он мне, подсовывая это неподвижное солнце, эту странную девушку в красном сарафане и это таинственное холодное море?
И почему при всём при этом мне хочется оставаться здесь? Почему хочется быть с этим островом, чувствовать его, слышать его и никогда-никогда не покидать?..
Так что я и не знаю, можно ли доверять тому, кого (или чего) человек не понимает. Ведь я до сих пор не понимал, почему мой приятель так часто лгал.
Может, иногда можно?..
И я продолжил свою историю.
9
Настроение было приподнятым. И, пока до восьми вечера оставалось ещё полчаса, я решил перекусить. Впервые за весь день. Воодушевившись грядущей встречей, я даже позволил себе не экономить и покушать как следует. Тем более желудок уже несколько часов изнывал от голода, а в голову не лезло ничего кроме того медового торта с орехами…
В кафе «Домашняя кухня», в котором мы условились встретиться, оказалось недорогое меню: обычная пища по вполне приемлемым ценам. Я взял себе тарелку грибного супа, гречневую кашу с куриной котлетой и чашку чая с куском творожного пирога. И вот: ещё минус двести рублей.
Зал был полон наполовину. Я сел за свободный столик — так, чтобы, входя в кафе, меня сразу было видно. Быстро проглатывая еду, я постоянно глядел в большое окно. Высматривал Валерия. Человека, который должен был помочь мне приоткрыть завесу главной тайны всей моей жизни.
Интересно, как он выглядит? Узнает ли меня, когда войдёт? Поймёт, что это именно я — тот самый Роман, который звонил ему несколько часов назад?
Когда я добрался до чая, появился он.
Я сразу понял, что это Валерий. Наверное, по выражению его лица. По нему совершенно ясно читалось, что зашёл этот человек в данное заведение точно не для аппетитного перекуса.
Увидев меня, сидящего в одиночку, он сразу же направился в мою сторону. Среднего роста мужчина, возраст за сорок, лицо усталое. По одному короткому на него взгляду нетрудно было понять: теперь для этого человека оставалась только одна медленная и неизбежная дорога: в старость. И больше ему уже некуда свернуть, как бы он ни пытался. Ибо вся его внешность, его тело будут с каждым прожитым годом всячески сигнализировать о непреложном пути, которому он теперь должен следовать. И которому однажды начинают следовать абсолютно все люди. Просто кого-то внешние признаки этого пути настигают раньше, кого-то позже.
На нём было распахнутое серое пальто, под которым виднелась белая рубашка. В руках — ключи. Наверное, от той самой машины, на которой он подвозил в тот день мою маму… Хотя за это время он мог и поменять машину: девятнадцать лет всё-таки прошло. Да. Как ни крути, а на человека, который до сих пор ездит на «девятке» советского происхождения, он явно не походил.
Наконец Валерий подошёл к моему столику и, выдвинув стул, присел напротив меня.
Уже сейчас. Уже прямо сейчас я узнаю, где моя мама. Ведь он сам предложил встретиться. А значит, наверняка что-то знает. По-другому и быть не может! Или даже ещё лучше — мама уже где-то рядом, прячется, не выходит, готовит сюрприз, а он — словно подкормка: сейчас попросит выйти с ним на улицу, а там…
Он долго и неотрывно глядел на моё лицо. Я, сжимая чашку чая, даже и не заметил, сколько времени мы просидели в таком странном молчании. Казалось, я впал в транс и не мог пошевелить ни одной частью тела.
Когда я собрался с силами и хотел уже нарушить тишину, он вдруг приоткрыл рот и еле слышно произнёс:
— Мне неприятно это говорить, но… твоя мама… её больше нет.
Чашка в моей руке треснула.
— Что?.. — вымолвил я.