Артур Дарра – Земля дождей. История прощения (СИ) (страница 17)
Но, так или иначе, я здесь.
Меня сильно рвало. Склонившись над опасной дырой, ведущей в пещеру, я опустил голову в тёмную пропасть. Всхлипывал. Потом не выдержал и заплакал. Через мгновение, откинувшись на спину, стал биться в слезах. Перед глазами не исчезал образ девушки. Той самой — распростёртой на асфальте.
Я не мог оторваться от этих мыслей! Автовокзал был через одну остановку, а не на следующей. Через одну! И о чём я только думал, когда отвечал ей! И зачем же я был с ней так груб?! Зачем! Что ей ещё оставалось делать, кроме как незамедлительно покинуть автобус?.. О чём я вообще думал?!
Но в том-то и дело, что в ту минуту я ни о чём думать не мог. В голове кричала только одна мысль — это место. Вот эта самая пещера, уходящая в черноту, где бурлила речка. Спрыгнуть бы сейчас туда — и дело с концом.
Так и планировал. Но… дорожный инцидент не отпускал меня. Он вцепился сзади в мои плечи ледяными пальцами и, прислонившись к самому уху, шептал: «Ты не смеешь! Не смеешь уйти сейчас, пока не узнаешь о судьбе той бедняжки. Ты виновен в аварии. С твоих слов она вышла не на той остановке. Это твоя грубость не оставила ей возможности поступить по-другому. Это только твоя вина. Твоя!»
Меня снова вырвало. И я опять склонился над дырой. Ещё не переваренная гречневая каша слизью сползала в бездну, куда планировал я сам, но пока, словно на разведку, отправлял лишь часть себя — свои рвотные излияния. Дрожь крепко обтянула тело. Руки бешено тряслись. Голову резала острая боль. А в ушах отчётливо слышался всё тот же невыносимо громкий визг тормозов, которые всё равно не смогут предотвратить страшной беды… Чёрт! Как невыносимо!
Нужно вернуться обратно. И узнать, что с ней. Быть может, жива и здорова? Хотя что за ересь!.. После такого удара металлом по хрупкому телу здоровым уже, как ни пытайся, не останешься…
Когда приступ рвоты отступил, я отодвинулся от дыры. И вспомнил о двух конвертах, что торчали из левого кармана джинсов. Я присел и ноющей, но уже не кровоточащей рукой вынул их. Её письмо отложил в сторону. Сейчас не время. А во втором нашёл пятьдесят тысяч рублей. Валерий… Как благородно с его стороны.
Я держал в руке купюры и смотрел, как ветер теребит их кончики. Смотрел и думал, что я сейчас — точно как один из этих кончиков. Трепыхаюсь от воздействия мощной внешней силы. И так же — на самом деле — по сути своей ничего не стою. Всего лишь — придуманная концепция для организации человечества. И так же — однажды кончусь. Буду истрачен. Или жизнь разменяет меня на других, следом появившихся на планете людей. Но сегодня… сегодня, выходит, я сам разменял свою жизнь жизнью незнакомой мне девушки? Ох, бред… Что за абсурд пошёл в моей голове?!
Или всё-таки я чего-нибудь да
…Так бывает, что в момент сильной эмоциональной встряски, поднявшейся злобы или ненависти к кому-то, ты наполняешься чрезвычайной решимостью действовать. Действовать, чтобы непременно изменить эту напряжённую ситуацию. Пусть даже не сейчас — из-за отсутствия возможностей, — а в будущем. Наполняешься такой решимостью, что свято клянёшься себе в эти импульсивные секунды, что никогда не забудешь этого чувства. И того, кто его вызвал. Клянёшься, что оно непременно сохранится в тебе до конца.
Но проходит время — час, день, — и эмоциональное топливо испаряется. И как бы ты ни старался воскресить чувство решительной бойкости, само по себе оно уже мертво. Это начинает раздражать. Ведь энергии для конкретных шагов уже попросту нет. Неоткуда брать. И весь тот пыл, то обещание самому себе бесследно исчезает. И становится невыносимо обидно. Начинаешь чувствовать себя слабаком, ничтожеством, не способным даже удержать до конца свои чувства в силе. Не способным поддерживать огонь страсти, чтобы, как себе поклялся, непременно что-то сделать, изменить.
Именно поэтому я закопал конверт с письмом в землю. Рядом с пещерой. Чтобы обязательно вернуться и завершить начатое. Чтобы намерение, с которым я сюда прибыл, не рассеялось, а цепко держалось за это письмо.
Оно станет последним, что я прочту на этом свете.
Я убрал конверт с деньгами в карман. И снова подошёл к дыре. Взглянув очередной раз в чёрную глубокую пещеру, я слегка кивнул и, шатаясь, двинулся обратно к дороге…
*
В коридоре мелькали люди в белых халатах. Кругом тот самый отвратительный запах, который пробивает носоглотку до сморщивания и напоминает о не самых приятных мгновениях детства. Напоминает стоматолога и его маленькое сверлящее устройство, грозно надвигающееся к твоему рту. Напоминает предчувствие яркой и пронзительной боли. Напоминает бездушные лица, у которых видны одни лишь глаза сквозь стёклышки очков, отражающих холодный свет люминесцентных ламп. Ощущение, будто находишься в экспериментальной лаборатории пришельцев, где тебя подвергают насильственному изучению. Противно, страшно, холодно, хочется скорее свалить — а запах всё держит и пропитывает тебя. Продолжает выворачивать наизнанку все самые гадкие мысли и чувства…
Мимо пролетели носилки на колёсах. Два медработника кого-то везли. Я, затаив дыхание, вскочил.
Нет, не она…
И снова опустился на скамью.
Не знаю, сколько я так просидел. Но когда проснулся, на противоположной скамейке кто-то сидел. Она заметила, что я открыл глаза, и тут же спрятала взгляд, будто совершила что-то противозаконное.
— Который час? — спросил я, массируя затёкшую шею рукой.
Она повернула голову влево, к висевшим на стене часам.
— Шесть часов.
— А, чёрт… вот же часы есть, и правда. Уже шесть утра? Надо же…
Она снова на меня посмотрела — готовая в любой момент быстро и виновато отвести взгляд.
— Кого-то ждёте? — спросил я, чувствуя, что как-то неловко замолкать.
Она кивнула, и её растерянный взгляд забегал по полу и стенам пустого бело-голубого коридора.
Дальше сидели молча. Я изредка поглядывал на неё. Худенькая, недлинные, собранные сзади тёмно-русые волосы, мягкий, аккуратный овал лица. Серая юбка и чёрная вязаная кофточка, поверх которой — изрядно поношенный чёрный плащ. Взгляд — невротичный: словно в какой-то опаске, ко всему моментально пристающий. Пальцы то и дело теребили сумочку с истёртыми уголками…
Я смотрел на неё и удивлялся. Эта по-детски оживлённая и на всё реагирующая натура была какой-то особенной. Она будто не могла принадлежать этому городу, его стихийности и равнодушию. Откуда она взялась и что здесь делает в такую рань?
Минутой позже из соседнего кабинета вышел врач. Приспустив свою маску под подбородок, он подошёл к нам. Вернее, к ней. Я ждал, что он сейчас что-нибудь ей скажет. Но он продолжал стоять молча.
Девушка глядела на него снизу. Периодически её скулы едва заметно вырисовывались на бледной коже, а подбородок слегка вздрагивал. Я наблюдал за всем этим словно за кульминацией какого-то драматического фильма.
Что происходит?
Врач продолжал молчать, опустив взгляд. Потом присел рядом с девушкой. И теперь они уже оба сидели напротив меня.
Девушка начала плакать. Сначала всхлипнула, и я подумал, что ослышался. Но потом — снова. И снова. И вот она уже заливалась слезами.
Врач посидел ещё некоторое время. Затем встал и зашагал по коридору, пока не исчез в самом его конце за поворотом, где был отмечен выход к месту для курения.
— Что случилось? — неуверенно спросил я у девушки.
Она вдруг запрокинула голову к стене. Слёзы стали быстро стекать по её щекам, падая на грудь.
— Вика умерла, — очень тихо произнесла она.
Я открыл рот. Но не знал, что сказать. Да и что нужно говорить в такие моменты?..
— Она ваша подруга? — выговорил я.
Девушка покачала головой.
— Сестра… Родная.
— Мне… очень жаль, — я привстал и подсел к ней. А как поступить дальше, идей у меня не было.
Прошло несколько минут. Врач снова возник в конце коридора. Он прошёл мимо нас с опущенной головой и исчез за дверью кабинета.
— А вы? — Девушка подняла на меня заплаканный взгляд. — Почему вы здесь?
Я слегка выпрямился.
И правда, что я здесь делаю?
— Я жду. Жду, чтобы узнать о состоянии одного человека. Он… Точнее, она… её сбила вчера вечером машина. И я всё это видел… Да, был свидетелем… и поэтому решил проведать её. Но мне толком ничего не сообщили. Сказали, что делают операцию. Вот и просидел до утра. Надо же, так долго делают операцию…
Девушка громко всхлипнула и зарыдала в голос. Я от внезапности даже вздрогнул.
Что такое?
Глядя на её мокрое лицо, вдруг что-то тонкое и призрачное стало закрадываться мне в грудь. Оно пробиралось дальше, через горло к самому мозгу, и там, дав чёткий щелчок, наконец вылилось в цельное понимание. Как будто замысловатое слово в кроссворде наконец было разгадано.
Когда это понимание зажглось в сознании, мой взгляд машинально упал на правую руку. С неё обильно стекала кровь. Сам того не понимая, я распорол свою рану…
В неком забвении я вдруг надавил пальцем на больное место. Кровь под давлением стала течь ещё сильнее. Плачущая девушка заметила это — и несколько секунд недоумённо смотрела на мою краснеющую руку. Затем подняла взгляд на мои глаза — глаза, которые я не сводил с её лица, и, обнаружив в них безразличие к оставляющей меня крови, зарыдала ещё громче, спрятав лицо в ладонях.