Артур Дарра – Земля дождей. История прощения (СИ) (страница 14)
Первые три, конечно, назвать домом можно было только с большой натяжкой. Дом ребёнка, детдом и дурдом. Последние два настолько созвучны по звуку и духу, что хоть смейся, хоть плачь.
А вот четвёртым домом был тот, о котором я мечтал. Тот, который представлял я всей имеющейся силой своей отчаянной фантазии. И это дом, в котором было что-то очень дорогое. Родное. То, что, пожалуй, и не выговорить словами. Разве что — слезами. Это тепло. Человеческое. Обнимающее. Всё понимающее. И… любящее.
И я искал такой дом. Дом, которого у меня никогда не было в реальности. Но я безумно о нём мечтал. Представлял его во всех мельчайших деталях. И всегда в нём видел её…
Её — родную, красивую, улыбающуюся.
Её — протягивающую мне свои нежные руки.
Её — ради которой стоит жить, бежать, искать, падать, снова вставать и снова бежать…
Мама.
Чтобы быть вместе с ней, я готов был на всё.
Нередко мне снился такой дом. И во сне обычно я оказываюсь перед его высокой, огромной дверью. Рука моя, маленькая, тонкая и бледная, громко и больно стучит по жёсткому истёртому дереву.
*
— С добрым пробужденьем! — жизнерадостно воскликнул кто-то.
Я неохотно повернулся и лёг на спину. Ева сидела на корточках у ямы и с интересом смотрела на меня сверху. Подол сарафана, который уже изрядно замарался, обнажал её белые сандалики и кончики пальцев.
— Ты уже тут… — пробормотал я, приподнимаясь и протирая ладонью лицо.
Чувствовал я себя вовсе не отдохнувшим, а наоборот. Будто долгое время усердно бился обо что-то твёрдое. Сильно трещала голова, и я приложил к ней руки. Венок в этот момент сполз и шлепнулся на землю. Я поднял его — и заметил слабые вмятины в земле. На том самом месте, где во время сна лежала правая рука.
— Я вся заинтригована и жду продолжения истории! — оживлённо заговорила Ева. — Такая завязка, такой сюжет! Ты прям отменный рассказчик.
— Я раньше хотел… писателем стать, — хрипловато проговорил я, вылезая из ямы. Возвратив Еве венок, я сразу же направился к воде ополоснуть лицо в надежде, что хоть это вернёт мне дееспособное состояние.
Ева привстала, поправила неожиданно оказавшийся на её голове венок и зашагала рядом со мной.
— А почему не станешь? — спросила она, неотрывно глядя, как я потираю пальцами виски.
— Ну… на этом острове я уже вряд ли сыщу себе толпу читателей.
Я присел на берегу. Зачерпнув в ладони холодной воды, ополоснул лицо. Дрожь не спадала. Меня жутко трясло.
— А что у тебя с правой рукой? — сказала Ева, всё это время внимательно наблюдая за мной. — Шрам на ладони. Откуда он?
Я неохотно перевёл взгляд на правую ладонь.
— Об этом как раз следующая часть моего рассказа…
Затем я привстал и двинулся к яме. Ева неуверенно шла рядом.
— Что-то ты совсем поник, Роман… Говорила же тебе, не нужно спать. Эй, ну стой! Надо тебя как-то развеселить. Эй, ну хватит меня игнорировать! Остановись! Да, вот так… Слушай… А ты вот замечал когда-нибудь, что люди в ярком солнечном свете выглядят иначе? Замечал? Они как будто становятся добрее, красивее, возвышеннее. Свет преображает, делая всё таким же светлым, ты знал?
— И что? — спросил я и от наивного вида Евы слегка улыбнулся.
Она, заметив это, заговорила ещё задорнее:
— Давай, Роман, встань и ты под солнечные лучи! Почувствуй их по-настоящему. Давай же! — восклицала она, окрашивая остров воодушевлением. — Они вычищают всё плохое, они лечат. Давай же, прямо сейчас! Нельзя начинать новый день с такого настроения. Не то ты сейчас рассыпешься, как песок!
Ева вытолкнула меня чуть вперёд — как бы на воображаемую сцену. Я недовольно поморщился, развёл руками, мол: «Ну и что? Что теперь-то делать?» А она лишь указала пальцем вверх.
Я поднял взгляд к солнцу. И сразу прикрыл глаза из-за сильного и яркого свечения. На экране век заиграли мерцающие блики, разноцветные пятна. В следующее мгновение я услышал у своего плеча дыхание Евы. Она стояла сбоку, держа меня за левый локоть, словно зверюшку, которая может в любой момент сорваться и убежать.
Я сосредоточился на ощущениях. Солнце жарко обливало кожу, нагревало её. Мой нескончаемый озноб приятно контрастировал с этим теплом. Это подобно тому, когда ты замерзший опускаешься в горячую ванну. Вскоре я успокоился и даже расслабился. Да. Очень хорошо. Мне стало очень хорошо. И спокойно. Тепло… Уютно… Мне очень хоро…
Вдруг Ева громко запела у самого моего уха:
Жги наши глаза, не милуй!
Жги всю боль и злобу мира!
Солнце, хватит, не томись –
Выжигай всю ненависть.
Выжигай мои глаза,
Выжигай всё без следа.
Там, на донышке души –
Все страдания Земли.
И растает корка льда:
Правда, ложь — одна вода.
И взойдёт росток Любви,
Ты его всегда храни!
Но без слёз не расцвести
И себя не обрести.
Лишь когда для злобы слеп,
Могут слёзы песню петь.
Ну и песня, чёрт подери.
Однако… слова мне нравились. А вот исполнение оставляло желать лучшего. Но для Евы, кажется, это не имело никакого значения. Она была так поглощена процессом, что, наверное, ни один смерч не снёс бы её намерения допеть эту странную балладу о Солнце и Страданиях.
Она продолжала:
Жги наши глаза, не милуй!
Жги всю боль и злобу мира!
Солнце, хватит, не томись –
Выжигай всю ненависть.
Пусть растёт Любви росток,
Он созреет ровно в срок,
Но без слёз не расцвести —
Будь готов отдать долги.
Стань для злобы вечно слеп,
Дай слезам спеть свой припев.
Стань для злобы вечно слеп —
И узришь ты яркий свет.
Я открыл глаза. Ева стояла совсем рядом, направив своё красивое лицо к солнцу. Веки её были прикрыты. Молодая, исполненная жизни, с золотисто сияющими волосами, воспевала она песнь Солнцу…