Антон Гугай – ПРЫЖОК БЕЗ ВЕРЫ (страница 3)

Он поймал себя на том, что трёт переносицу.

Капустин заглянул в спальню, не переступая порога. Произнёс без осуждения, просто констатируя факт, что порезы глубокие и плёнка на шее — гарантия, что всё получилось бы в любом случае. Но в том, как он помолчал перед словом «плёнка», как переступил с ноги на ногу, была не профессиональная сухость, а что-то другое: усталое, горькое знание человека, который насмотрелся.

— Запись с камер посмотрите, — добавил он, вынимая из кармана флешку. Пальцы у него были в мелких трещинах — то ли от холода, то ли от привычки копаться в вещдоках без перчаток. — Я скинул. Там видно, как она спускалась. Как стояла и смотрела на место. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что это тяжело. Я бы на вашем месте вообще не смотрел. Но вы не на моём месте. — Он хотел добавить что-то ещё, но осёкся. Вместо этого достал из кармана помятую пачку «Винстона», повертел в пальцах — и сунул обратно. — Я выйду. Покурю пока. Если что — зовите.

Алексей остался один. Тишина стала плотнее. Он прошёл на кухню — в раковине чашка с засохшим кофе на дне. Йогурт, яйца, масло в холодильнике. На столе — открытая пачка печенья. Он вспомнил историю браузера: она искала рецепт шарлотки за несколько часов до прыжка. Искала, записала, закрыла вкладку. А потом спустилась во двор — посмотреть на место, куда упадёт.

Он вернулся в комнату и остановился у книжной полки. Книги стояли ровно, корешок к корешку — Достоевский, Мураками, учебник по философии, который он сам подарил ей на первом курсе. С краю лежал блокнот в мягкой кожаной обложке, с закладкой из атласной ленты.

Дневник.

Алексей взял его — и пальцы дрогнули. Он чувствовал эту дрожь, но не мог остановить. Открыл первую попавшуюся страницу. Почерк мелкий, неровный, местами размытый — она плакала над этими страницами. Слёзы падали прямо на бумагу, оставляя серые разводы. Он листал — медленно, слыша, как шуршат страницы, — и каждая запись была тяжелее предыдущей.

«Почему всё так? Я стараюсь. Я правда стараюсь. Но как будто бегу по кругу, и каждый круг короче предыдущего».

«Разочарование за разочарованием. Это тянется очень давно».

Три года она вела этот дневник, и никто не знал. Он не знал.

Ближе к концу записи становились короче. Не было больше рассуждений. Только короткие, почти телеграфные строки. «Утром тяжело встать». «Весь день лежала». «Не ответила на звонки». «Завтра попробую снова». И последняя, сделанная за день до смерти:

«Иногда мне кажется, что я просто устала. Не от чего-то конкретного — от всего. От мыслей, которые крутятся по кругу. От утра, которое наступает слишком быстро. От себя. Я не знаю, как это объяснить. Я просто устала».

Закладка выпала. Алексей не поднял её. Он стоял, сжимая блокнот в руке. «Я просто устала». Никаких голосов. Никаких намёков. Просто усталость, которая копилась годами и наконец стала невыносимой.

И всё же что-то не давало ему покоя. Не в дневнике. В сообщении. «У меня проблемы с головой». Она никогда так не говорила. Чья это формулировка?

Он пока не знал ответа.

Капустин заглянул в дверь — от него пахло морозом и сигаретным дымом — и увидел лицо Алексея. Ничего не спросил. Только кивнул каким-то своим мыслям и тихо прикрыл дверь с той стороны.

ГЛАВА 3. Звонок отцу

Капустин прикрыл дверь, и Алексей остался один.

Тишина в квартире была теперь абсолютной — ни шороха шин за окном, ни гула холодильника, ни скрипа половиц. Только его дыхание и едва слышный гул лампочки в прихожей, которую Вера забывала выключать. Он стоял посреди комнаты, сжимая в одной руке телефон, в другой — дневник, который уже положил на полку, но не мог отпустить. Пальцы всё ещё чувствовали текстуру обложки — мягкая кожа, атласная лента, тиснёные уголки.

Сколько он так простоял, он не знал. Время перестало быть временем. Оно измерялось не минутами, а ударами сердца — глухими, размеренными, упрямыми.

Потом он заставил себя разжать пальцы. Дневник лёг на место.

Телефон в руке нагрелся. Он смотрел на контакт «Отец» уже несколько минут — каждая секунда казалась шагом к краю пропасти, в которую он не хотел прыгать. Но выбора не было. Мать не выдержит. Эта мысль пришла ещё в такси, между гудками неотвеченных звонков Вере, и теперь пульсировала в висках. Мать не выдержит. Значит, нужно звонить отцу. Чтобы он был рядом. Чтобы принял удар первым.

Он нажал.

Гудок. Второй. Третий. Он представил, как отец смотрит на экран, узнаёт номер, удивляется: Алексей редко звонил просто так. У них не было ежедневных созвонов, не было ритуала «как дела». Они любили друг друга на расстоянии — молча, без лишних доказательств.

— Да, Лёш.

Голос отца был бодрым, ещё не затронутым бедой. И от этого было только хуже.

— Пап. — Алексей сглотнул. Слова разом высохли во рту, превратились в песок. — Вера. Она…

Тишина. Отец не перебивал. Он чувствовал — что-то случилось. Что-то, что заставило сына запнуться.

— Она умерла.

В трубке что-то рухнуло. Не звук — сама тишина. Такая плотная, что Алексей слышал, как за окном снежинки бьются в стекло.

— Как? — голос отца стал чужим, механическим.

— С восьмого этажа. Сегодня ночью. Я сейчас в её квартире.

Он не сказал про кровь на постели, про плёнку, про три способа умереть. Оставил только то, что отец мог вынести. Остальное позже. Или никогда.

— Господи. — В трубке что-то скрипнуло — может, стул, на который тяжело опустился человек. — Как мать?..

— Я ещё не звонил ей. Я хотел… Ты должен быть рядом, когда она узнает. Я не могу по телефону. Ты сейчас дома?

— Да. Дома.

— Тогда я позже. Ты только… побудь с ней. Ладно?

— Лёш.

— Что?

— Ты сам-то как?

Алексей сжал телефон. Переносица заныла — он опять тёр её, даже не заметив. В горле стоял ком, но глаза были сухими. Он ещё не плакал. Плакать было некогда. Сначала — позвонить, потом — встретиться с её парнем, потом — кремация, потом — разобрать её компьютер и найти ответы. Плакать он разрешит себе потом.

— Не знаю. Я ещё не понял.

Он положил трубку, пока отец не задал следующий вопрос. Ответа на него не было — ни сейчас, ни, может быть, когда-либо.

Он сел на стул — тот самый, на котором Вера сидела в четыре утра, дописывая последнее сообщение. Экран компьютера всё ещё светился. Он не стал его выключать. Просто сидел и смотрел, как мигает курсор, и думал о том, что Вера больше никогда не сядет за этот стол, не нальёт себе кофе, не разозлится на дверь, которую надо чинить.

Через два часа позвонил Капустин.

— Парень её здесь. И подруга. Я записал их показания. Можете подъехать, если хотите. — Пауза. — Или не хотите. Как вам.

Алексей хотел. Он сам не знал зачем, но хотел. Может быть, чтобы услышать её имя от тех, кто знал её в последние месяцы. Может быть, чтобы увидеть их лица и понять, чего не хватает в дневнике. Может быть, просто чтобы не сидеть в этой квартире и не смотреть на мигающий курсор.

---

В отделении пахло мокрыми куртками, старым линолеумом и чем-то химическим — не то дешёвым моющим средством, не то хлоркой. Капустин встретил его в коридоре — всё в том же мятом плаще, но теперь без сигареты в пальцах: внутри не курил, хотя пальцы явно тосковали по привычному занятию. Он перебирал ими по шву плаща — единственный признак того, что ему тоже не по себе.

— Они там. Парня зовут Кирилл. Подругу — Маша. — Капустин кивнул на дверь. — Парень сам не свой. Подруга держится, но внутри — стекло. Я такие глаза видел. Не наседайте.

— Я не следователь, — сказал Алексей.

— Вот поэтому и не наседайте. Они не от вас будут защищаться. Они сами себя уже приговорили.

Он открыл дверь.

Кирилл сидел за столом, ссутулившись так, будто пытался занимать как можно меньше места в мире. Высокий, но весь какой-то неуверенный, сложенный из острых углов и спрятанных в карманы рук. Толстовка висела на нём мешком — не своя, с чужого плеча. На Алексея он поднял глаза — красные, воспалённые, — и тут же отвёл, уставившись в стол. Рядом сидела Маша — короткая стрижка, тёмные круги под глазами, взгляд прямой, но пустой. Она смотрела не мигая, словно застыла.

— Здравствуйте, — сказал Алексей. Слово вышло сухим, формальным, но других не было. — Я брат Веры. Алексей.

Кирилл дёрнул головой — не то кивнул, не то просто вздрогнул.

— Я знаю, — сказал он. Голос у него был низкий, но сейчас звучал надтреснуто. — Она говорила о вас. Что вы психолог. Что вы понимаете людей.

Алексей сел напротив. Капустин остался стоять у двери — не вышел, но и не приближался.

— Я не следователь, — повторил Алексей. — Я просто хочу понять.

— Понять что? — спросила Маша. Голос у неё был ровный, почти ледяной. — Она умерла. Что тут понимать?

Алексей встретил её взгляд — и выдержал.

— В её последнем сообщении была фраза: «У меня проблемы с головой». Она так не говорила. Никогда. Это не её слова. Вы не знаете, откуда это?

Маша моргнула. Впервые её лицо чуть дрогнуло.