Антон Гугай – ПРЫЖОК БЕЗ ВЕРЫ (страница 2)

Таксист что-то говорил — про погоду, про снег, который валил вторые сутки, про гололёд на Васильевском. Алексей не слышал. Он смотрел в окно, не видя города. Мир за стеклом двигался отдельно: люди шли на работу, машины месили снежную кашу, светофоры перемигивались красным и зелёным, где-то лаяла собака. Обычный зимний вторник. Только для Алексея времени больше не было. Время раскололось на «до» и «после», и сейчас он летел сквозь эту трещину.

Он вспомнил, как последний раз видел Веру пять месяцев назад. Она приезжала к нему на день рождения: тихая, улыбчивая, с каким-то новым, незнакомым блеском в глазах. Или это был не блеск? Может быть, уже тогда — стекло? Он не спросил. Был занят. Всегда был занят. Память услужливо подбросила картинку: Вера сидит на кухне, помешивая чай, и её ложечка звенит о край чашки. Долго звенит. Слишком долго, как будто она забыла, зачем взяла её в руку.

Телефон снова выпал. На этот раз между сиденьем и дверцей. Алексей полез доставать, ударился локтем о подлокотник и почти не почувствовал боли. Только через минуту заметил, что на сгибе локтя выступила кровь — ссадина, тонкая красная линия.

Двор встретил его тишиной.

Той особенной тишиной, какая бывает только после снегопада и рядом со смертью. Все звуки — шаги, голоса, удары сердца — уходили в снег, как в вату, и возвращались приглушёнными, ненастоящими. Возле подъезда стояла машина скорой — без мигалок. Зачем мигалки, если уже всё. Рядом — полицейский «уазик» с работающим двигателем: из выхлопной трубы шёл пар. Дворник в оранжевом жилете стоял поодаль, опершись на лопату, и курил, глядя в сторону. Соседи — несколько фигур в накинутых поверх халатов куртках — жались у соседнего подъезда, перешёптывались, качали головами. Одна женщина прижимала к груди собачонку, которая скулила и рвалась из рук.

Алексей вышел из такси — и земля ушла из-под ног. Он не упал, но покачнулся; левая рука вслепую нашла дверцу, вцепилась в неё так, что ногти скрежетнули по металлу. Водитель что-то спросил — он не услышал. В ушах стоял ровный, глухой шум.

И он увидел её.

Она лежала на асфальте, лицом вниз. Снег почти запорошил тело — словно город пытался укрыть её, спрятать от того, что сейчас увидит брат. Вокруг головы расплылось тёмное пятно — алая, почти чёрная на морозе кровь, впитавшаяся в снег. На шее — полиэтиленовая плёнка, туго стянутая, врезавшаяся в кожу. Левый рукав задрался, и было видно край татуировки — бабочка, залитая кровью, почти неузнаваемая.

Алексей смотрел, и лицо его не двигалось — только желваки на скулах ходили, медленно, будто пережёвывали камень.

— Туда нельзя, — полицейский выставил руку. Жест был отработанный, почти механический, но сам полицейский — молодой совсем, лет двадцати пяти — отвёл глаза. Не потому, что боялся Алексея. Потому что не знал, куда деть взгляд.

— Вы кто?

— Брат.

Слово вырвалось сухим, чужим голосом. Полицейский кивнул и вдруг полез в карман — за сигаретами. Вспомнил, что на выезде, убрал обратно. Спросил глухо:

— Может, вам сесть?

Алексей не ответил. Он стоял и смотрел на сестру. Снег всё падал — крупные, ленивые хлопья, которые не таяли на её волосах. Он видел её спину, её безвольно раскинутые руки, её босые ноги — она вышла без обуви, прямо по снегу. Видел плёнку на шее, которая врезалась в кожу, — ту самую, что осталась от упаковки постельного белья, которое они вместе покупали полгода назад в «Икее», когда обставляли эту квартиру. Он помнил, как Вера тогда смеялась, разматывая упаковку, и говорила, что этот пластик пахнет новым домом.

Мысль была нелепая, непрошенная, но зацепилась в голове и не уходила: «Ей холодно. Она лежит на мёрзлом асфальте четыре часа, с четырёх двадцати, и ей наверняка холодно, а я не могу даже накрыть её. Не могу взять за руку. Не могу сказать — всё хорошо, я здесь».

Меня не пустили к ней.

Он стоял и смотрел, и снег запорошил его плечи. Полицейский не решался тронуть его снова. Просто стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Через минуту он всё-таки взял Алексея под локоть — осторожно, почти нежно, — и отвёл в сторону, записывать показания, отвечать на вопросы, подписывать какие-то бумаги.

Алексей отвечал, не слыша собственного голоса. Подписывал, не видя строк. В какой-то момент он поднял глаза и увидел своё отражение в окне припаркованной машины — чужое лицо с застывшим взглядом. Оно напоминало то, другое отражение, которое несколькими часами раньше смотрело в зеркало лифта. Камера бы не заметила разницы.

Потом, через час, другой следователь — постарше, с седыми висками и усталыми глазами, — скажет: «Эксперты говорят — порезы на запястьях. Глубокие. И плёнка на шее: даже если бы не спрыгнула, умерла бы от удушья. Она сделала всё, чтобы точно».

Всё, чтобы точно.

Следователь скажет это и отвернётся к окну. И Алексей заметит, как он мнёт в пальцах незажжённую сигарету — мнёт и мнёт, пока бумага не треснет.

Вера. Восьмой этаж. Четыре двадцать утра.

И он — в такси, в восьми километрах, спящий, ещё ничего не знающий.

Вот текст Главы 2 отдельно — можно копировать:

---

ГЛАВА 2. Квартира

Ключ повернулся в замке с тихим, будничным щелчком — и дверь открылась. Этот звук Алексей слышал десятки раз, когда приходил проверять квартиру в её отсутствие, но сейчас он был другим. В нём была окончательность. Он толкнул дверь плечом — та подалась не сразу, заела, как всегда заедала, и эту мелочь он тоже запомнил, потому что Вера вечно ругалась на дверь и обещала вызвать мастера, да так и не вызвала.

— Проходите, — сказал он следователю. Голос всё ещё был чужим.

Капустин шагнул через порог, не снимая плаща. Он был немолод — лет пятьдесят, седые виски, глубокие складки у рта, — и двигался с той осторожной, чуть замедленной уверенностью, какая бывает у людей, которые провели на выездах больше времени, чем дома. Он не оглядывал комнаты — он их сканировал. Быстрый, цепкий взгляд слева направо, как луч фонаря.

— Свет не выключайте. И пока ничего не трогайте.

В прихожей горела тусклая лампочка под потолком — Вера всегда забывала её выключать. Алексей машинально потянулся к выключателю и осёкся. На вешалке висело её пальто — серое, с меховым воротником, слегка припорошённое пылью. Под ним — сапоги, составленные аккуратно, носками к стене. Она всегда была аккуратной. Даже в этом.

Воздух в квартире был спёртым, но ещё хранил её запах. Алексей узнал его сразу — лёгкий, цветочный, тот самый шампунь с ромашкой, который она покупала в крошечной лавке на Васильевском. К этому запаху примешивалось что-то ещё — металлическое, влажное, как будто в воздухе только что заточили нож. Кровь. Он понял это раньше, чем увидел.

Капустин тоже учуял. Его ноздри чуть расширились — профессиональный рефлекс, — но он ничего не сказал. Только прошёл вперёд, заглянул в комнату и остановился на пороге.

Компьютер стоял на столе у окна. Экран был тёмным, но индикатор питания горел синей точкой в полумраке. Алексей шагнул к столу — и на полпути под ногой хрустнуло. Он опустил взгляд. Осколок бритвенного лезвия. Крошечный, обломанный с краю, со следами запёкшейся крови. Он лежал на половице, в метре от того места, где начинался ковёр, — как будто Вера уронила его по дороге из ванной и не заметила. Или уже не стала подбирать.

— Осторожнее, — сказал Капустин. — Я вызову криминалистов, пусть соберут. Вы не порезались?

Алексей покачал головой. Он перешагнул через осколок и подошёл к столу. Коснулся мыши. Экран ожил.

Последнее сообщение.

Он прочитал его стоя, не дыша, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Трижды перечитал. Потом ещё раз. Слова горели на экране, и каждое прочтение забивало их глубже в память.

«Не могу так больше. У меня проблемы с головой. Я устала от самой себя. Дело не только в тебе. Прости. Я люблю тебя. Надеюсь, ты не узнаешь». И через минуту — второе: «Хотя ты точно узнаешь. Прости».

Три фразы. «Проблемы с головой». «Устала от самой себя». «Ты точно узнаешь». Клиническое. Личное. Неизбежное. Они выстроились в лестницу, ведущую вниз, и каждая ступень была точнее и страшнее предыдущей. Он перечитал их снова — и где-то в затылке, в том самом месте, где профессионал живёт отдельно от брата, что-то сжалось.

Он закрыл вкладку, но компьютер не выключил. Обошёл квартиру медленно, методично, как учили когда-то на курсах кризисной интервенции — хотя никакой курс не готовил его к тому, чтобы обходить квартиру умершей сестры.

В спальне на подушке темнели пятна крови — неяркие, уже подсохшие, похожие на старые кляксы. Рядом на тумбочке лежало бритвенное лезвие, аккуратно завёрнутое в салфетку. Не выбросила. Убрала. Порядок даже в этом. Полотенце на полу у кровати было скомкано, пропитано бурым — видимо, она пыталась остановить кровь, до того как поняла, что останавливать не нужно. И тогда он увидел порезы — на левом запястье, на правом. Глубокие, уже не кровоточащие. Следователь упомянул их во дворе, но только сейчас, в тишине квартиры, глядя на багровые линии на бледной коже, Алексей осознал: она начала не с прыжка. Она начала с лезвия. Потом плёнка. Потом окно. Три рубежа. Три двери.

На левом запястье, чуть повыше порезов, темнела татуировка — бабочка. Маленький мотылёк с расправленными крыльями, теперь залитый кровью так, что крылья казались алыми. Алексей опустился на корточки. Присмотрелся. Это была не просто бабочка — в изгибе крыльев, в тонких линиях усиков было что-то почти ритуальное.