Антон Гугай – ПРЫЖОК БЕЗ ВЕРЫ (страница 4)

— Нет. Я такой фразы от неё не слышала. — Она замолчала, потом добавила тише: — Она последнее время была… просто тихой. Не странной, а тихой. Перестала отвечать на сообщения, не выходила из дома. Я думала, у них с Кириллом что-то. Я не придала значения.

Кирилл поднял глаза — и в них была не враждебность, а отчаянная, почти детская мольба.

— Она слушала одну песню, — сказал он. — Постоянно. Я спрашивал, что за группа, а она отвечала — «океан». Какая-то английская, я не запомнил название. На обложке всё время вода. Волны. Она ставила на повтор и лежала, смотрела в потолок.

Океан. Снова.

— Вы не вините себя, — сказал Алексей.

Кирилл посмотрел на него — и вдруг сломался. Не заплакал, но задышал часто, поверхностно, как будто воздух вдруг стал ватным и отказывался проходить в лёгкие. Маша положила руку ему на плечо — машинально, даже не глядя. Её пальцы чуть дрожали, но лицо оставалось тем же — застывшим, стеклянным.

— Я должен был… — начал Кирилл.

— Не должны. — Алексей поднялся. — Никто из вас не должен. Кроме тех, кто ей это внушил. Их я найду.

Капустин кашлянул у двери — не то предупреждение, не то одобрение. Алексей не стал разбирать.

Он вышел в коридор. Прошёл мимо автомата с кофе, мимо стенда «Их разыскивает полиция», мимо дежурного, который даже не поднял головы. Вышел на крыльцо.

Снег всё падал. Густой, невесомый, равнодушный.

Он набрал отца. Долго слушал гудки — на этот раз трубку взяли не сразу.

— Алло.

— Как мама?

— Знает. — Отец помолчал. — Я рядом. Мы вместе.

— Я приеду через несколько дней. На кремацию. Как только разрешат.

— Хорошо.

Алексей стоял на крыльце отделения и смотрел, как снег заметает следы на асфальте. Через несколько дней он будет держать в руках то, что осталось от сестры. А пока — вернуться в её квартиру. Разобрать каждый файл. Каждую строчку. Каждый её пароль. И начать искать ответы, которых пока нет.

Он выдохнул облако пара — густое, белое, почти живое. И пошёл к дороге ловить такси.

---

Капустин позвонил на четвёртый день. Голос у него был усталый, но не равнодушный.

— Экспертиза завершена. Разрешение на кремацию получено. Забирайте. В пятницу.

— Спасибо, — сказал Алексей.

— Не за что. — Капустин помолчал. — Я там буду. Если не возражаете.

Алексей не возражал.

ГЛАВА 4. Запись

Квартира встретила его тишиной — той же, что и утром, но теперь она стала гуще. Как будто за те несколько часов, что он провёл в отделении, воздух в комнатах уплотнился и впитал в себя всё, что здесь случилось.

Алексей закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Не включил свет. В прихожей горела всё та же лампочка — тусклая, жёлтая, забытая Верой. Он стоял и смотрел на её пальто на вешалке, на сапоги, составленные носками к стене. Потом перевёл взгляд на пол — и увидел осколок. Тот самый, что хрустнул под ногой, когда он шёл к компьютеру. Криминалисты забрали лезвие, забрали салфетку, но крошечный обломок, застрявший в щели между половицами, остался. Он поблескивал в жёлтом свете, как осколок льда.

Алексей наклонился, поднял его. Повертел в пальцах. Металл был холодным, но странно лёгким — почти невесомым, как будто в нём не было ничего, кроме памяти. Он положил осколок на тумбочку у двери — аккуратно, как кладут вещь, которую нужно сохранить.

Прошёл в комнату. Сел за её стол.

Флешка, которую дал Капустин, лежала в кармане. Он достал её и долго держал в руке, чувствуя, как пластик теплеет от пальцев. На флешке было то, что он не хотел видеть, но знал, что должен. Не сейчас — сказал следователь. Но сейчас было именно то время. Сейчас он был один, и никто не мог его остановить.

Он вставил флешку в разъём.

Файл открылся. Видео было без звука. Чёрно-белое, зернистое, с датой и временем в углу: 04:12. Камера в лифте.

Вера входит в кабину. Прислоняется к стене. Поднимает глаза к объективу — и Алексей впервые за эти дни видит её лицо. Не на асфальте. Не на подушке. Живое. Ещё живое. Но в глазах уже что-то погасло.

Она смотрит в камеру не мигая. Прямой, пустой взгляд — не отчаяние даже, а его отсутствие. Как будто всё, чем она была — смех, обиды, детские стихи, пирсинг на языке, кудряшки, подпрыгивающие при ходьбе, — всё это уже ушло, а тело ещё продолжало двигаться. Деловитость смерти. Вот что он видел.

Лифт остановился. Она выходит.

Следующий файл. Камера на восьмом этаже. Она идёт по коридору к окну. Останавливается. Смотрит вниз. Стоит долго — минуту, может, две. Потом разворачивается и уходит обратно.

Следующий файл. Камера в лифте: она спускается. Выходит на первом этаже. Толкает дверь подъезда.

Следующий файл. Камера во дворе. Снег. Она выходит из подъезда — без шапки, в одном свитере, — идёт через двор. Останавливается ровно на том месте. Поднимает голову. Смотрит вверх, на своё окно. Снежинки падают ей на лицо. Она стоит так минуту. Две. Потом разворачивается и уходит обратно в подъезд.

Он перематывал назад и смотрел снова. Как она стоит. Как смотрит. Как снег падает на её волосы. Он искал в её лице хоть что-то — страх, сомнение, сожаление. Не находил. Только пустоту.

Финальный файл. Камера в лифте: она поднимается последний раз. Теперь она не смотрит в камеру. Стоит, опустив голову. Выходит на восьмом этаже. Камера в коридоре фиксирует, как она подходит к окну, открывает его, садится на подоконник. Экран телефона на подоконнике — крошечный прямоугольник света в зернистой темноте. И — исчезновение. Тело уходит вниз. Камера зафиксировала только то, как она исчезла из кадра.

Тишина в записи. Снег за окном. Четыре двадцать.

Алексей закрыл файл. Откинулся на спинку стула. Пальцы дрожали. Он прижал их к коленям, но дрожь не проходила. Прошла минута. Две. Он сидел, глядя в потухший экран, и не мог заставить себя встать.

Он вспомнил, как в детстве она просила подоткнуть одеяло со всех сторон. Как она смеялась, запуская с ним бумажные самолётики. Как плакала, когда он уезжал. Как её маленькие пальцы цеплялись за его шею, и он нёс её на руках, обещая, что всё будет хорошо.

Он наклонился вперёд, обхватил голову руками, и из горла вырвался звук — низкий, глухой, не похожий на плач. Тело сотрясалось, а глаза оставались сухими. Так продолжалось несколько минут; потом что-то прорвалось, и он заплакал — беззвучно, не вытирая лица, сидя в пустой квартире, где ещё пахло её шампунем.

Когда слёзы кончились, он поднял голову. Светало. За окном проступали очертания соседних домов — серые, размытые, равнодушные. Он не заметил, когда наступило утро.

Взял её телефон. Айфон в бледно-розовом чехле, с маленькой царапиной на стекле — она говорила, что уронила его в метро. Нажал кнопку. Экран загорелся, запрашивая пароль. Шесть цифр.

Он набрал дату её рождения. Не подошло. Дату рождения Кирилла. Не подошло. Дату рождения матери. Не подошло. Он перебирал варианты — день смерти деда, номер школы, год выпуска, — но телефон каждый раз вздрагивал и возвращал его к заблокированному экрану.

Он отложил телефон. Не сейчас.

Встал, прошёл на кухню. Машинально открыл холодильник. Вспомнил, что не ел почти сутки. Достал йогурт — тот самый, что она купила за день до смерти. Срок годности ещё не вышел. Открыл. Съел несколько ложек, стоя у окна и глядя на просыпающийся двор. Йогурт был безвкусным, но он заставил себя проглотить.

Вернулся в комнату. Сел на пол, привалившись спиной к кровати — той самой, где она оставила следы крови. Закрыл глаза.

И увидел её. На асфальте. В снегу.

Образ был ярче, чем запись с камер — реалистичнее, детальнее, невыносимее. Он чувствовал холод, идущий от земли. Видел её безвольно раскинутые руки. Плёнку, врезавшуюся в кожу. Татуировку, залитую кровью.

«Она не любила холод».

Он не прогонял образ. Он знал: если прогонит сейчас — он вернётся. Будет возвращаться каждую ночь, каждую свободную минуту, каждую секунду тишины. Нужно что-то с ним сделать. Что-то, чего его не учили на курсах кризисной интервенции.

Он представил, как берёт всё это вместе. Её тело. Асфальт. Снег. Кровь. Зиму. Тоску, пропитавшую воздух. Берёт и медленно, осторожно помещает в свою грудь. Запечатывает в сердце. И там, внутри, нет холода. Там только тепло. Только живое. Только любовь.

Он представил, как она открывает глаза. Не те, что смотрели в камеру лифта — пустые, безжизненные. Другие. Те, что смотрели на него в детстве. Те, что плакали, когда он уезжал. Те, что смеялись над его кривыми бумажными журавликами. И он обнимает её. Мысленно. Всем своим существом.

«Ты не одна. Я с тобой. Я здесь».

Он повторял это снова и снова, пока образ не стал тускнеть. Пока холод не начал отступать. Пока не осталось только тепло.

Когда он открыл глаза, за окном снова темнело. Он просидел так несколько часов. Или несколько минут. Время по-прежнему не имело значения.

Потом он встал, подошёл к столу, взял лист бумаги. Сложил журавлика. Кривобокого, с неровными крыльями. Точь-в-точь как в детстве — Вера всегда смеялась над его журавликами и переделывала их своими тонкими пальцами. Поставил на подоконник.

И снова взял телефон. Набрал дату рождения — её, Кирилла, матери. Снова не подошло. Он отложил телефон в сторону. Ответ где-то рядом, но пока не даётся.

В дверь позвонили. Он не двинулся с места. Звонок повторился — длинный, настойчивый. Потом в замке заскрежетал ключ. Его девушка. Она всё-таки пришла. Алексей сидел у стола и смотрел, как дверь открывается, как она входит — запыхавшаяся, с пакетом продуктов, с тревогой в глазах. Она что-то говорила. Он слышал её голос, но не разбирал слов. Кажется, она спрашивала, почему он не открывает. Кажется, она плакала. Он кивнул и снова отвернулся к окну, где на подоконнике стоял бумажный журавлик.