Антон Гугай – ПРЫЖОК БЕЗ ВЕРЫ (страница 5)

ГЛАВА 5. Четыре ночи

Ночь первая

Девушка не ушла. Она осталась, хотя он не просил.

Алексей слышал, как она хлопочет на кухне — разбирает пакет, гремит кастрюлями, льёт воду. Запахло разогретым супом. Вера тоже так делала: когда было плохо, она начинала готовить. Как будто размеренные действия — нарезать, помешивать, посолить — могли заглушить то, что кричало внутри. Девушка не знала этого. Она просто пыталась быть полезной.

— Поешь. Пожалуйста.

Она поставила тарелку на стол, рядом с клавиатурой. Суп был густой, с зеленью — такой, как он любил. Он посмотрел на тарелку. На пар, поднимающийся тонкой струйкой. На её руки, которые она вытирала полотенцем.

— Спасибо.

Съел несколько ложек — механически, не чувствуя вкуса. Она сидела напротив и смотрела на него. Он чувствовал её взгляд на своём лице, но не поднимал глаз.

— Может, расскажешь? — спросила она тихо.

— Не сейчас.

— Ты вообще когда-нибудь расскажешь?

Он отодвинул тарелку. Суп остыл. Пар исчез.

— Я не знаю, как это рассказывать, — сказал он. — Я сам ещё не понимаю.

Она кивнула и больше не спрашивала. Но он видел: она ждала, что он скажет что-то ещё. Может быть, заплачет. Может быть, обнимет её. Может быть, попросит остаться. Он не сделал ничего.

Ночью они лежали в темноте. Она спала — или делала вид, что спит. Её дыхание было ровным, но слишком осторожным для настоящего сна. Алексей смотрел в потолок. Рука лежала на груди — там, где теперь жила Вера. Он чувствовал её тепло под ладонью. Не физическое. Другое. То, которое он создал сам.

— Я здесь, — прошептал он беззвучно. — Ты не одна.

Он закрыл глаза и повторил ритуал. Тело на асфальте. Снег. Кровь. Зима. Всё это — внутрь. В сердце. Согреть. Когда он открыл глаза, часы показывали 04:12. Почти то же время. Почти.

---

Ночь вторая

Днём он снова пытался разблокировать телефон.

Дата рождения отца. Дата рождения матери. День, когда они уехали в другой город. День, когда она поступила в университет. Цифры, цифры, цифры. Ни одна не подошла.

Он отложил телефон и уставился в стену. Мозг отказывался работать. Мысли текли медленно, как холодная патока. Он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме одного: где-то есть слово. Слово, которое она носила в себе. Слово, которое откроет дверь.

Девушка вошла без стука. Села рядом. Долго молчала, прежде чем заговорить.

— Я тут подумала… может, тебе сходить к психологу?

— Я сам психолог.

— Тем более. Ты же понимаешь, что нельзя такое держать в себе.

Он посмотрел на неё. Она не отводила взгляда — и в этом была её сила, и в этом была её ошибка. Она хотела помочь. Но помощь, которую она предлагала, была не для него. Ему не нужно было «выговориться». Ему не нужно было, чтобы кто-то объяснял ему его собственные механизмы. Ему нужно было что-то другое — что он пока не мог назвать.

— Я справлюсь.

— Ты не ешь, не спишь, сидишь в темноте и молчишь. Это не «справляться». Это разрушаться.

Он не ответил. Она подождала минуту, потом взяла его за руку. Он не отдёрнул ладонь, но и не сжал в ответ. Просто позволил ей держать его холодные пальцы.

— Я просто хочу, чтобы ты был в порядке.

— Я когда-нибудь буду, — сказал он. — Но не сейчас.

Она отпустила его руку. Встала. Вышла из комнаты. Через минуту он услышал, как хлопнула входная дверь.

Он закрыл глаза и снова — в который раз — проделал ритуал. Беру. Запечатываю. Согреваю. Ты здесь. Ты не одна. С каждым разом образ становился чуть менее острым. Боль не ушла. Но она научилась помещаться внутри.

В дверь снова заскрежетал ключ. Девушка вернулась. Он слышал, как она прошла на кухню, как налила себе воды, как долго стояла у окна. В спальню она не вошла. Легла на диване в гостиной. Накрылась пледом. Затихла.

---

Ночь третья

Они почти не разговаривали.

Она уходила на работу, возвращалась, приносила продукты. Он сидел за столом, перебирал файлы на компьютере Веры, пытался систематизировать хоть что-то. Дневник лежал открытым на последней записи: «Я просто устала». Он перечитывал её снова и снова, как будто надеясь найти между строк ответ.

Иногда девушка садилась рядом. Молчала. Однажды вечером она положила голову ему на плечо. Он вздрогнул — не потому, что было неприятно, а потому, что забыл, что такое прикосновение.

— Я здесь, — сказала она тихо. — Я никуда не ухожу.

— Я знаю.

— Тогда почему ты так далеко?

Он не ответил. Но впервые за эти дни накрыл её ладонь своей.

Ночью он снова проснулся в 4:12. Сел на кровати. Прижал руку к груди. Там, внутри, было тихо. Вера спала в его сердце — не на асфальте, не в снегу, а там, где тепло. Он знал, что это только начало, что боль вернётся, что будут ещё ночи, когда он не сможет дышать. Но сейчас, в темноте, пока девушка спала на диване в соседней комнате, а за окном падал снег, — сейчас было тихо.

---

Ночь четвёртая

На четвёртый день позвонил Капустин.

— Экспертиза завершена. Разрешение на кремацию получено. Забирайте. В пятницу.

— Спасибо.

— Я там буду. Если не возражаете.

Алексей не возражал.

Он положил трубку и долго сидел, глядя на экран телефона. Завтра. Завтра он будет стоять на берегу, и от сестры останется только пепел, который унесёт ветер. А пока — последняя ночь перед прощанием.

Девушка подошла сзади, положила руку ему на плечо. Теперь он не вздрагивал.

— Завтра, — сказал он.

— Я знаю. Я поеду с тобой.

— Хорошо.

Вечером он снова сложил бумажного журавлика. На этот раз — почти ровного. Почти как у Веры. Он поставил его на подоконник, где её не было уже четыре дня — или, может быть, десять лет, с того самого момента, когда мать нашла у неё группу в соцсети, а он даже не заметил. Завтра он отпустит его в воду. А пока — пусть стоит и смотрит, как падает снег.

ГЛАВА 6. Залив

Дорога заняла сорок минут, он не проронил ни слова. Девушка сидела рядом на заднем сиденье, держа его ладонь обеими руками, но он почти не чувствовал прикосновения. Впереди, за мельканием голых ветвей и серых полей, угадывалась вода — не увиденная ещё, но уже ощутимая: воздух стал тяжелее, холоднее, солонее. Таксист опустил стекло на сантиметр, чтобы не запотевало, и в салон потянуло йодом, сырым песком, зимней финской стужей.

Крематорий находился в часе езды от города, но прощание — то, ради чего они все собрались, — должно было случиться здесь. У воды. На заливе. На картах он назывался Финским, но местные жители никогда не говорили «Финский залив». Для них он был просто заливом — серой водой, уходящей к горизонту, где Балтика встречалась с небом. Вера тоже звала его просто «залив». И говорила, что хочет, чтобы её развеяли над водой. «Если я когда-нибудь умру», — добавляла она, смеясь.

Алексей вышел из машины первым. Ботинки утонули в мёрзлом песке, перемешанном с галькой. Он выпрямился, вдохнул ледяной воздух и на секунду замер: ветер ударил в лицо, сорвал с губ облако пара, забрался под воротник, пробежал мурашками по позвоночнику. Он прищурился. Глаза ещё не привыкли к простору — после четырёх дней в четырёх стенах эта бескрайность почти ранила.

Служащий крематория — немолодой мужчина в тёмном пальто, с красными от холода руками — передал урну Алексею, сказал что-то тихо, почтительно, но слов было не разобрать из-за ветра. Алексей кивнул, принял. Урна оказалась тяжелее, чем он ожидал. Не физически — физически она была почти невесомой. Но когда его пальцы сомкнулись на сером цилиндре, колени подкосились. Он не упал. Пошатнулся, перенёс вес на левую ногу, выпрямился. Девушка стояла рядом, готовая поддержать, но не решалась прикоснуться — и в этом колебании было всё: она не знала, вторгается ли в чужое горе, или её касание сейчас единственное, что держит его на этом ветру.

Он пошёл к воде.

Каждый шаг отдавался в груди. Галька хрустела под подошвами, песок проседал, море дышало впереди — серое, тяжёлое, с белыми барашками волн на дальнем рейде. Чайки кричали где-то левее, над невидимым рыбным местом. Ветер рвал их голоса и разносил над берегом, как обрывки бумаги.