Антон Гугай – ПРЫЖОК БЕЗ ВЕРЫ (страница 1)
Антон Гугай
ПРЫЖОК БЕЗ ВЕРЫ
Предисловие автора
Я не хотел писать эту книгу.
Точнее — я хотел бы, чтобы её не пришлось писать. Чтобы события, которые легли в её основу, никогда не случились. Но они случились. И тогда единственным способом не сойти с ума стало — рассказать.
Эта книга — не документ и не исповедь. Это художественный роман. Имена изменены, обстоятельства переплавлены в сюжет, многие персонажи никогда не существовали. Но в центре этой истории — реальная боль. Боль, которую я пережил и которую переживают тысячи людей, потерявших близких.
Если вы держите эту книгу в руках, знайте: здесь нет ответов на все вопросы. Здесь нет простых утешений. Но здесь есть попытка понять. Попытка пройти сквозь пустоту и остаться живым. И если вы пережили подобное — я надеюсь, эта книга скажет вам то, что когда-то никто не сказал мне: вы не один.
Читайте медленно. Дышите. Останавливайтесь, когда нужно. Эта история не требует от вас ничего, кроме честности перед самим собой.
ПРОЛОГ. 4:20
В четыре утра в квартире горел только экран.
Она сидела перед ним, скрестив ноги на стуле, и дописывала последнее сообщение. Пальцы двигались медленно, как во сне, — не потому что не знала слов, а потому что знала их слишком хорошо.
«Не могу так больше. У меня проблемы с головой. Я устала от самой себя. Дело не только в тебе. Прости. Я люблю тебя. Надеюсь, ты не узнаешь».
Пауза. Курсор мигал.
«Хотя ты точно узнаешь».
И последнее — «Прости».
Она нажала «отправить» и закрыла экран. В комнате стало темно — только уличный фонарь сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные жёлтые полосы. В одной из них лежала полиэтиленовая плёнка — та, что осталась от упаковки постельного белья.
Она встала и вышла из квартиры. Лифт — пустая кабина, холодный свет, зеркало на стене. Она нажала не первый, а шестнадцатый. Последний. Там должна быть крыша. Она помнила: кто-то из жильцов говорил, что наверх можно выйти, что там открыто. Но сегодня дверь оказалась заперта. Массивный навесной замок висел на петлях, и когда она подёргала ручку, металл ответил глухим, равнодушным звоном. Она постояла, прижавшись лбом к холодной стали. Крыша не пускала. Она должна была стать выходом — но выход закрыт.
Тогда она спустилась вниз — пешком, по лестнице, считая пролёты. Шестнадцать этажей до первого. Толкнула дверь подъезда и вышла во двор.
Снег падал густо, почти невесомо. В свете фонарей он казался живым — белые мотыльки, кружащие в беззвучном танце. Она подошла к тому самому месту — туда, где асфальт был чистым, без машин, без проводов — и встала на него. Подняла голову. Там, наверху, тёмным провалом зияло окно её квартиры.
Снежинки падали ей на лицо, на ресницы, на голые руки. Она чувствовала их холод каждой клеткой кожи. Это было приятно. Последнее живое прикосновение мира.
Она постояла минуту. Никто не вышел. Никто не заметил девушку, стоящую посреди двора с запрокинутой головой. Тогда она развернулась и вошла обратно.
Лифт снова гудел, поднимая её на восьмой. Теперь она не смотрела в зеркало — смотрела в объектив камеры под потолком. Взгляд был пустым, безжизненным, устремлённым куда-то сквозь линзу. Камера зафиксировала его — последний взгляд человека, который уже всё решил.
В квартире было тихо и тепло. Сначала — плёнка. Та, что осталась от упаковки постельного белья. Пока пальцы ещё слушались, пока руки были сухими и сильными, она обмотала полиэтилен вокруг шеи. Туго. Чтобы наверняка. Дышать стало трудно, и это было почти приятно — вместе с воздухом уходил и страх. Пробный вдох. Достаточно, чтобы продержаться ещё минуту-две. Не больше.
Потом — лезвие. Она прошла в ванную, не включая света, и в темноте нашла его в аптечке. Два быстрых движения — на левом запястье, на правом. Боль была острой, но недолгой. Тёплая кровь побежала по пальцам, закапала на кафель. Запах был металлическим, чужим — как будто пахло не её кровью, а чем-то, что не имело к ней отношения.
Она поднесла левую руку к лицу. На внутренней стороне запястья, прямо над порезом, темнела татуировка. Маленький мотылёк с расправленными крыльями. Она сделала её год назад, в тот день, когда впервые всерьёз подумала, что однажды это сделает. Игла тогда казалась единственным, что она может контролировать. Мотылёк был её знаком. Её подписью. Её обещанием себе — улететь, даже если для этого придётся упасть.
Она смотрела, как кровь заливает крылья, делая их алыми, живыми — впервые живыми.
Она вышла в коридор. Окно было открыто — она не закрывала его, когда возвращалась. Холодный воздух хлынул в лицо, пахнущий морозом и далёкой гарью.
На подоконнике лежал телефон. Она включила музыку — англоязычную группу со словом «ocean» в названии. Медленные басы заполнили пустую квартиру. Женский голос шептал о покое, о тишине, о том, что где-то там, за горизонтом, её ждут.
Экран показывал обложку альбома: волны в сумерках, бескрайняя вода, уходящая в бесконечность.
Океан.
Она перекинула ноги через подоконник. Ветер качнул её волосы. Где-то далеко, за снежной пеленой, уже начинал брезжить рассвет — но она не увидит его.
Она не закрывала глаза.
В последний момент она не думала ни о парне, ни о матери, ни о брате. Она думала только о том, что океан на обложке альбома был синим, а настоящий океан, который она видела однажды в детстве, был серым. Почему-то это казалось важным.
А потом тело встретило воздух, и музыка продолжала играть ещё несколько минут — тихо, в пустой квартире, над открытым окном, пока снег заметал следы крови на подоконнике.
В 4:20 она перестала дышать.
За четыре минуты до этого перестала верить.
За десять лет до этого перестала быть.
ПАДЕНИЕ
ГЛАВА 1. Звонок
Телефон зазвонил в восемь утра.
Алексей спал — точнее, провалился в ту тяжёлую, свинцовую дрёму, что накрывает под утро, когда сознание уже не спит, но тело ещё не готово встать. Звонок разорвал эту дрёму, как игла — плёнку. Он нащупал телефон вслепую, поднёс к лицу. Незнакомый номер. Городской. Палец скользнул по экрану, не попадая по иконке ответа с первого раза — пришлось провести дважды, и эта маленькая заминка уже была предвестником: что-то не так. Всё теперь будет не так.
— Да.
Голос в трубке был пожилой, с хрипотцей, какой-то слишком осторожный, словно человек на том конце уже знал то, чего Алексей ещё не знал, и пытался подобрать слова, которыми не убивают. Алексей сел на кровати. Позвоночник выпрямился сам собой, без участия сознания — тело реагировало на угрозу раньше, чем разум.
— Это хозяин квартиры. Вы Алексей? Вы снимали квартиру на Восьмой линии?
— Да. — Голос был чужим, сиплым, будто из горла вынули что-то живое, а вставили картон. — Что случилось?
Пауза. В трубке что-то потрескивало — или это в голове у Алексея уже начинало потрескивать. Он почувствовал, как пальцы сжимают телефон слишком сильно — костяшки побелели.
— Девушка… с вашего окна упала. С восьмого этажа. Приезжайте.
С восьмого. Слово застряло где-то в основании черепа. Он работал с кризисами шесть лет и знал статистику: с восьмого не падают случайно. С восьмого не поскальзываются. С восьмого уходят наверняка. В голове, как автоматная очередь, пронеслась эта статистика, а за ней — пустота.
— Какая девушка? — спросил он.
И уже знал ответ. Уже понял — по тому, как голос хозяина дрогнул перед словом «девушка». По тому, как сердце пропустило не один удар, а два. По тому, как вдруг стало холодно в тёплой комнате — мороз прошёл от затылка до поясницы, и кожа на руках пошла мурашками.
— Молодая. Светлые волосы. Я вызывал полицию, они сейчас здесь. Вы приедете?
Алексей уже не слышал. Он встал. Правая нога подвернулась — то ли затекла, то ли тело отказывалось служить, — и он едва не упал, схватившись за спинку кровати. Холодное дерево под ладонью — единственное, что было настоящим в эту секунду.
Он помнил, как натягивал джинсы. Молния не попадала в пазы, пальцы дрожали. Одна штанина осталась скомканной у щиколотки, а он этого даже не заметил. Не мог найти второй носок, бросил искать, сунул босые ноги в ботинки. Шнурки завязывал уже на бегу, у двери, и узел вышел кривой, неловкий — через несколько шагов он развяжется, и Алексей наступит на шнурок, споткнётся о собственную неловкость. Пока нет. Пока ещё держится.
«Вера, — стучало в голове. — Это не она. Это ошибка. Хозяин что-то перепутал, полиция перепутала, это другая квартира, другая девушка, другое окно».
Телефон выпал из рук, когда он завязывал шнурки. Он поднял. Экран треснул в уголке. Тонкая серебристая линия рассекла стекло от края до края. Он посмотрел на неё, не понимая, когда успел разбить. Завтра увидит.
В такси он звонил ей.
Гудок. Гудок. Гудок. Голосовая почта. Механический женский голос предлагал оставить сообщение после сигнала. «Вера, — говорил он в трубку, и голос был сиплым, сдавленным, будто кто-то сжимал горло. — Вера, возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку. Это ошибка. Это не ты. Возьми трубку».
Гудок. Гудок. Гудок.
Он перезванивал, и перезванивал, и перезванивал, и каждый гудок был как удар молоточка по оголённому нерву. Таксист — пожилой, в кепке, надвинутой на самые брови, — покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Только прибавил громкость радио — какая-то утренняя программа, бодрый смех ведущих, — а потом, бросив ещё один взгляд на пассажира, выключил совсем. В салоне стало тихо.