Анна Богданова – Сухарь (страница 5)

– Но, Семён, он же в подвале жил, а не в помойке.

– Это одно и то же! – ответил муж, снимая со стены мой ковёр.

Чёртов любитель интеллигенции.

Сёмушка пропал через неделю. После ухода любопытной соседки, зашедшей оценить степень моего материального ущерба, а вовсе не за солью, обнаружилась незахлопнутая дверь. Набросив на себя что под руку попало, я кинулась на улицу.

Холодный чистый воздух и вечерняя тишина не мешали моим воплям проникать в каждый уголок двора и приоткрытые форточки. В конце концов, распахнулось одно из окон на первом этаже, и показалась лохматая сонная голова, принадлежащая суровому соседу, который на моё «доброе утро» вечно буркал в ответ что‐то невразумительное и отводил глаза. До чего же он насупистый, думала при этом я. Мысленно за кудрявый чубчик называла Алёшей Поповичем.

– Что же вы так кричите, девушка? – спросила соседская голова. – Что натворил этот несчастный Семён?

Потом мы вместе спускались в подвал, держась за руки, чтобы не потеряться в темноте, светили фонариком в поисках сбежавшего кота. Когда луч света падал на мышь, я говорила:

– Ой, мамочки!

А сосед мужественно молчал. И тогда вдруг я поняла: мне очень нравится, что такой большой и широкоплечий мужчина держит мою руку, ведёт за собой, освещает путь и совсем не боится мышей. Так бы шла и шла за его спиной. Всю оставшуюся жизнь. Но подвальные катакомбы, к сожалению, закончились. Мы выбрались наружу. И тут на фоне огромной медовой луны увидели чёткий силуэт кота на верхушке липы. Потом оказалось, что это кошка, а не кот. Но было поздно: на куртке соседа зияла дыра, и немного кровоточила рана на щеке.

Через полчаса мужчина немногословно пил чай из моей чашки и ел моё абрикосовое варенье. На щеке белела полоска пластыря. Я латала порванную куртку и горестно вздыхала.

В кухню, неслышно ступая своими рыжими лапами и жмурясь от яркого света, зашёл Семён. Только что проснулся. Всё это время он сладко спал в шкафу на опустевшей после ухода мужа полке. Там было темно, тихо, и приятно пахло «морозной свежестью» от двух оставшихся полотенец. То что надо для спокойного, безмятежного сна.

Первым засмеялся сосед.

Потом я узнала, что зовут его не Алёша Попович и даже не Илья Муромец, а просто Антон.

Он купил себе новую куртку и сделал мне предложение. Я подумала: мужчина, полезший на дерево за чужим котом, пойдёт за своей любимой на край света. И дала согласие стать этой самой любимой. И меня распирает от гордости, что рядом со мной сейчас самый лучший мужчина в мире и что рядом с ним я могу быть самой лучшей женщиной.

Может, кто‐то и считает его суровым и слишком серьёзным, но это не так. Он другой. Любящий, сильный, внимательный, заботливый. И он умеет смеяться и быть нежным. Мне кажется, мы знакомы сто лет. Он знает каждую трещинку в моей душе. Он знает каждую мою мысль, прежде чем я успела ее подумать. Он светлый и мудрый. Он лучший друг. Каждый разговор с ним – это откровение из глубин души.

Мы не разделяем одни и те же ценности. Это было бы слишком скучно и однообразно. У каждого свои приоритеты, и мы не испытываем из-за этого чувства вины и относимся к ним с уважением. И всякий раз, когда я вижу своего мужа, моё сердце наполняется такой нежностью, что мне кажется, я сейчас возьму и как дурочка расплачусь. Но вместо этого я расплываюсь в улыбке и нежно целую любимые губы. Вот уже четыре года.

И сейчас, глядя на него в окно, не могу сдержать улыбку.

Антон уводит собаку в вольер, а я закрываю окно, гашу свет и спускаюсь вниз. Мимо Семёна, по-прежнему сладко спящего на ступеньке лестницы – любимое место. Включаю чайник. Прислушиваясь к его сыто-умиротворенному бормотанию, насыпаю в заварник ромашковый чай. Снимаю с полочки горшочек с цветочным мёдом. Выхожу на крыльцо, чтобы встретить мужа. В прихожей на вешалке до боли знакомая куртка с аккуратно заштопанной на боку раной. Здесь, на даче, Антон ходит в ней в лес за грибами, а я пеку потом лоранский грибной пирог.

На дворе стрекотание сверчков и мятная прохлада. Розовые фламинго улетели. На небо неспешно выплывает толстая жёлтая Луна. Проклёвываются первые звёзды. У каждого вечера своя лампа.

Муж приходит с букетиком ромашек. Ставлю цветы в вазу в центр стола. Разливаю чай. На душе легко и спокойно. Кончился долгий рабочий день, но вовсе не хочется, чтобы кончался этот тихий летний вечер. Но всё же приходит ночь.

И перед тем, как отправиться спать, я дарую Богу маленькую благодарную молитву. А Он её принимает.

Чем пахнет счастье

Казалось, эта зима никогда не кончится. Колючий снег без оглядки устремлялся в объятия сурового, тоскливо завывающего ветра, долго кружился вокруг домов непроглядной позёмкой, а потом опадал, засыпая всё вокруг. Устилал землю, крыши, душу, залетал в сны и погружал мир в молчание. Лишь нахохленные вороны громкими хриплыми криками время от времени нарушали студёное безмолвие.

Зима деревне шла. Белые одежды скрывали недостатки, сглаживали неровности и превращали дома в сказочные жилища хоббитов: из сугробов виднелись лишь окошки, двери и печные трубы, из которых струился седой дымок. Жизнь в этом довольно замкнутом маленьком мирке всегда текла спокойно и размеренно, а с приходом зимы так и вовсе замирала.

Но чем холоднее и беспросветнее было снаружи, тем уютнее казались свет и тепло в доме Мари.

Иногда, разглядывая морозный узор на окне, она задавалась вопросом, какое же время года ей больше всего нравится? И после некоторых размышлений приходила к выводу, что любит все одинаково. В каждом из них есть своя прелесть, своё величие, неповторимость, свои краски, моменты для безмятежного любования и счастья. И зима в этом смысле ничем не хуже весны или осени. Особенно такая: с огромными снежными шапками на крышах домов, с чудесным Рождеством, с обретённым в душе миром и покоем. И потому Мари была рада жить в месте, где бывает зима.

Она давала ей законное право уединиться в четырёх стенах, погрузиться в атмосферу уюта, тепла, гармонии и любви к тому, что её окружало в этом старом, со вкусом сахара, кофе и книг, доме: такой же старый медный колокольчик над зелёной дверью, изящная козетка в прихожей, печь с потрескивающими в жарком оранжевом пламени ольховыми поленьями, скрип половиц, оживающих в тепле, толстый рыжий кот Август, лимонное деревце и даже живущая в кладовой пожилая мышь Клавдия.

Мари любила окна дома и вид из них. Из того, что в спальне, был виден пруд, в тёплое время года утопающий в желтых ирисах и населённый болтливыми лягушками. Из того, что в кухне, – несколько соседних домов и дорога, уходящая в луга. Из окна гостиной – дворик, где летом она пила чай по утрам.

Мари любила тиканье часов, и потому они были в каждой комнате – либо настенные, либо настольные. Не сказать, что она неустанно следила за течением времени, просто ритмичное тик-так успокаивало, навевало умиротворение и приводило в порядок мысли.

Она любила читать, сидя в старомодном выцветшем кресле, печь шоколадные пряники и пить на ночь глядя тёплое молоко. Обожала свою работу почтальоном и велосипедные прогулки по ромашковым лугам. Радовалась, когда солнце вливалось сквозь окна в комнаты, в этом свете они выглядели ещё уютнее и симпатичнее. Пела, когда хотелось выпустить из души наружу музыку.

В этом доме Мари всегда было комфортно и хорошо. Его обитатели: и мышь, и кот Август, и лимонное деревце – были ей рады и по-своему, как могли, любили. Во всяком случае, жалкой и одинокой она себя не чувствовала. Хотя именно такое впечатление создавалось у окружающих и вызывало нервную обеспокоенность у тётушки Алисии. Странно, что эта обеспокоенность не возникла у неё семнадцать лет назад, когда родители Мари оба разом погибли в горах во время оползня.

Тогда пятилетнюю девочку взяла к себе и воспитала бабушка. Научила готовить, шить, любить всё живое и этот дом. Ненавязчиво, но к месту делилась своей уникальной мудростью и советами.

– Всё, что нужно в жизни, – это прожить её без сожалений, – приговаривала она, выкидывая сгоревший пирог в помойное ведро.

Бабушка никогда не запрещала своей маленькой внучке фантазировать, и Мари, поощряемая её вниманием, с течением времени напридумывала целую кучу историй о добрых жителях сказочного городка. О пекаре, выпекающем вкусный хлеб; о белошвейке, шьющей кружевные платья; о шоколаднице, которая варит густое ароматное лакомство в большом чане, о докторе, излечивающем все болезни полезными леденцами, и ещё о многих-многих других. У бабушки всегда находилось время выслушать внучку, что бы она ни делала. А она всегда что‐то делала.

К концу жизни старушка стала быстро слабеть и часто говорила:

– Я устала от своей бесконечности.

Мари каждое утро помогала ей умыться, одеться, кормила, вечером – тоже. Иногда, перед тем как заснуть, бабушка успевала сказать:

– Хорошо, что мир хоть ненадолго может перестать вращаться. Это примиряет меня с чередой неизбежностей.

Она уже не могла выходить за порог дома, но ещё с удовольствием разглядывала заоконный мир. Зимой говорила, что снег – это Божье одеяло, а про лето – благодать Господня.

Перед сном Мари молилась только о здоровье бабушки, но потом подумала и стала благодарить Всевышнего за каждый прожитый рядом с нею день. Это были те самые прекрасные, наполненные любовью дни, за которые она бы не раздумывая отдала несколько лет.