Анна Богданова – Сухарь (страница 3)

Седая худенькая женщина бережно и ласково касается тонкими пальчиками клавиш инструмента, извлекая волшебные звуки. Иногда она играет и плачет. От чувства радости, от благодарности, от счастья. Но вряд ли замечает это сама.

Её чудесные мелодии поднимают всё лучшее, что есть в моей душе, срывая замки. Трогают сердце. Они – откровение, мудрость и философия. Восход солнца, море, нежность, страсть, любовь. Дыхание Бога. Эликсир для души и тела.

В мире многое меняется, думаю я, слушая игру Оливии, но одно правило остаётся неизменным – не причиняй другим страданий, причиняй добро. Во все времена жизнь держалась и будет держаться лишь на добрых делах.

Медведь

На блошином рынке она, конечно, и раньше бывала, но исключительно в роли зрителя. Заходила время от времени полюбоваться антикварным фарфором. Чайнички, сахарницы, молочники, блюдца. Золотые, сверкающие в солнечном свете ободки, ручная роспись, чудные узоры. Изящество, достойное витрин Эрмитажа. От такой красоты радовалась и улыбалась душа. Хотелось бы подержать в руках эту невесомую прелесть, но боялась уронить: с годами приходит мудрость, но никак не ловкость.

Другими маленькими и, что самое главное, бесплатными удовольствиями были прогулки в парке, где росли столетние вязы и до поздней осени цвели прелестные клематисы, и еженедельное посещение библиотеки. Она обожала славные детективные истории Агаты Кристи и Гилберта Честертона. И так она жила и дышала и позволяла себе быть счастливой. Но жизнь – штука непредсказуемая…

Пропал кошелёк, а с ним и вся только что полученная небольшая пенсия. Может, украли в метро, а может, сама обронила. Вдвоём с кошкой продержались дней десять благодаря скромным продуктовым запасам. Незначительные сбережения ушли на оплату коммунальных услуг. Остались сахар, заварка и пачка печенья. Постаравшись, она, наверное, смогла бы протянуть на этом до следующей пенсии. Но вот кошка…

Просить у кого‐то взаймы? Стыдно и унизительно. Никогда не просила и сейчас не станет. Выкрутится. Например, что‐нибудь продаст. Сделает непроницаемое лицо, стиснет губы, как застёжки кошелька, и пойдёт. Ради кошки. Ради себя не пошла бы.

Она внимательно осмотрела свою тесную квартирку. Здесь было всё, с чем она жила и старела. Но всё это имело только личную ценность как память о счастливых и светлых моментах жизни. Малиновая скатерть с кистями, настольная лампа на ажурной керамической ножке, пара венских стульев и даже герань на окне – всё это осталось ещё от матери и было слишком значимо и дорого для души. Тогда, может быть, медведь?

Медведя она купила сама много лет назад. Увидела в магазине среди других игрушек и влюбилась. Потратила на него всю премию, отложив покупку нового пальто до весны. И никогда не жалела. Медведь был чудесного шоколадного цвета из шерстяного плюша. Мягкий и тёплый, с голубым бантом на шее. Он тихо сидел на комоде, покрытом ажурной салфеткой, скрашивая своим присутствием её одинокую жизнь. Его можно было обнять, поцеловать в пластмассовый чёрный нос, заглянуть в блестящие круглые глаза, поделиться своими горестями и радостями, что она и делала, пока в её квартиру через открытую форточку не запрыгнула кошка.

Ей как‐то сказали, что у неё короткая линия жизни, и она никогда не заводила домашних животных. Кошка, видимо, понятия не имела о недостаточной длине её линий и потому счастливо и безмятежно жила с ней вот уже восемь лет, выслушивая короткие монологи о ценах на крупу и несоответствии погоды официальным прогнозам.

Решение было принято, и на следующий день она уже стояла на том самом блошином рынке, прижимая к себе медведя. Рядом топталась женщина в элегантном сером пальто с чуть пожелтевшим от времени песцовым воротником, с картиной в руках. Может, сама написала, а может, известный художник, чего только люди ни продают. Она в этом не разбиралась.

В воздухе кружились снежинки, дыхание вырывалось изо рта белым морозным паром. Мимо сновали покупатели и просто любопытные прохожие. Некоторые улыбались и, показывая на медведя, говорили:

– Ой, какой хорошенький!

А она всё крепче сжимала его в объятиях, вдруг осознав, что можно и лицо сделать равнодушным, и губы стиснуть, а вот сердце не обманешь и не заставишь молчать. И оно ноет и болит от того, что она хочет продать друга. Беззащитного, молчаливого, верного друга. Ему могут причинить боль, оторвать лапу или ухо. Как она будет жить дальше, зная, что такое может случиться? Он же всё чувствует. Слышит и видит. И он уже, наверное, совсем замёрз. Лучше бы лампу принесла.

Она посадила медведя в сумку, закутав в старый шерстяной платок, оставив снаружи шоколадного цвета голову – так ему будет теплее. Поцеловала в мягкую макушку. Стряхнула с ушей и носа холодные снежинки. Женщина в сером пальто это заметила, но не подала виду. Заговорила с покупателем, интересующимся картиной. Мужчина достал увесистое портмоне и стал отсчитывать красно-коричневые купюры…

Она отвела глаза и даже отвернулась – что ей чужие деньги? Домой пора. И вдруг услышала:

– Сколько стоит ваш медведь?

Она вздрогнула, обернулась. Это женщина, что продавала картину. Еле разомкнув замёрзшие губы, тихо ответила:

– Простите, он не продаётся.

– Ну и правильно! – Женщина счастливо засмеялась, наклонилась над сумкой, потрепала медведя по плюшевой голове и заспешила к выходу.

Снова пошёл снег. Густой, белый, чистый. На душе, несмотря на пережитые волнения, было светло и легко. Необъяснимое умиротворение и спокойствие заполнили сердце. Войдя в прихожую, сняла пальто и ботики, расстегнула на сумке молнию.

– Вот мы и дома, мой хороший. Устал? Замёрз? Сейчас согреешься, всё будет хорошо, – приговаривала она.

Аккуратно достав медведя, понесла в комнату, на ходу разматывая старый платок. Что‐то упало на пол. Когда разглядела, окружающая действительность расплылась от навернувшихся слёз. Это была денежная купюра, дающая возможность спокойно дожить до следующей пенсии. Ей и её кошке.

Он слишком громко смеялся

Иногда она смотрела на него и думала: он слишком громко смеётся. Вовсе необязательно так оглушительно хохотать, не так уж эта шутка и смешна. Достаточно было бы просто улыбнуться. Она осуждающе поджимала губы и переводила взгляд на дюреровского зайца, что висел на стене, как раз напротив кресла, в котором она любила читать «Образы Италии» или «Чарующее безумие». Заяц, как всегда, был грациозен, строг и, в отличие от неё, не испытывал негативных эмоций. Или умело скрывал их.

Так же шумно он пил чай. Неприлично шумно. Как будто один в доме. Но ведь есть я, думала она, и мне неприятно слышать эти звуки. Это швырканье. А он, как назло, очень любил чай. И терпеливо и долго, по всем правилам заваривал его, добавляя пряные травы и бережно укутывая фарфоровый заварник в льняное полотенце. Потом смотрел на часы и говорил:

– Пора.

И пил свой правильный чай, ахая, вздыхая и прихлёбывая из большой кружки. Слишком шумно.

– Есть же чашки, Боря, зачем пить из кружки?

– Вкуснее.

Он разговаривал во сне. Это её бесило и выводило из себя. Она просыпалась, уходила на диван вдвоём с одеялом, плотно закрыв дверь в спальню. Но продолжала прислушиваться к его неразборчивому бормотанию. Приходилось принимать снотворное. Конечно, самое лёгкое, чтобы не навредить здоровью. Утром она принималась пристально разглядывать в зеркале своё лицо: от недосыпания и стресса, как известно, могло наступить преждевременное старение кожи. Но, видимо, благодаря генетике не наступало.

Он не ходил с ней в театр и в филармонию. Говорил, что скучно. Невежа. Разве может быть скучен божественный «Сон в летнюю ночь» Мендельсона? Или концерт для скрипки с оркестром номер два Никколо Паганини? А если в кои‐то веки он соглашался сопроводить её, то сидел рядом и маялся. Откровенно. Не пытаясь завуалировать свою маету и скуку. Равнодушно следя за действом на сцене, оставаясь глухим к звучанию скрипки.

Иногда он жарил себе на завтрак яичницу. С салом и луком. Обжаривал на сковородке кусочки сала до хрустящести, лук – до мягкости, разбивал три яйца. Посыпал готовое блюдо молотым перцем и свежей зеленью.

– Отличное начало дня, тру-ля-ля! – напевал он.

Её тошнило. Она говорила:

– Бог ты мой!

Прикрывая одной рукой нос от лишённых изысканности запахов, другой открывала форточку и орошала воздух квартиры «Яблоневым цветом» или «Свежестью дождя». И страдала. От того, что он игнорирует её тыквенный пудинг и полезные гречневые котлеты.

Как меня угораздило выйти за этого необразованного, не разбирающегося в искусстве мужлана, думала она, сидя в уютном дачном домике, построенном этим самым мужланом. Наблюдая из окна за тем, как он, утирая рукавом рубахи потное лицо, вскапывает клумбу для её любимых пионов Дюшес де Немур. Или колет дрова для бани, сложенной его умелыми, привыкшими к физическому труду руками. Баню она любила: горячий пар тонизировал и разглаживал морщинки на лице лучше дорогих кремов.

Так она жила, осуждая и презирая каждый его шаг, каждое действо, каждый вздох. Наблюдая, как время оставляет на нём свои следы. Морщась и мирясь с его шумными чаепитиями, громким смехом и ещё много с чем. Вздыхая, закатывая глаза, поджимая губы, орошая воздух освежителями. Ей казалось, что она ужасно неустроенна, несчастна и одинока. Бедняжка…