Андрей Попов – Как грехи предков влияют на потомков (страница 9)

ГЛАВА 4: Семь ступеней вниз

Утром в день отъезда Мария разложила на столе большой лист ватмана. Всю ночь она рисовала генеалогическое древо своей семьи — подробное, с датами рождения и смерти, с пометками о причинах.

Антон наблюдал за ней, попивая кофе.

— Показать? — спросила Мария.

Он кивнул.

Она развернула лист. Древо начиналось сверху — от прабабушки Елены и прадедушки Григория. От них шла линия вниз, разветвляясь на детей, внуков, правнуков.

И почти на каждой ветке стоял красный крестик.

— Боже мой, — прошептал Антон. — Их так много.

— Тридцать два человека, — Мария провела пальцем по линиям. — За сто двадцать семь лет. Тридцать два преждевременных ухода.

Она начала показывать по порядку, поколение за поколением.

— Первое поколение. Елена и Григорий. У них было пятеро детей. Трое умерли в младенчестве — дифтерия, скарлатина, воспаление легких. Один сын, Иван, умер в пять лет. Выжила только дочь Мария.

— Твоя прабабушка.

— Да. Второе поколение. Мария Григорьевна родила четверых. Двое умерли до года. Сын Петр погиб на фронте в двадцать лет. И снова выжила только одна — дочь Анна, моя бабушка.

Антон нахмурился.

— И так каждое поколение?

— Почти. Смотри дальше. Третье поколение — бабушка Анна. У нее четверо детей. Один умер в младенчестве, второй — мой двоюродный дядя Иван — погиб в автокатастрофе в двадцать пять лет. Остались двое: моя мама Елена и ее брат Петр.

— Который сейчас при смерти.

— Он самый. Четвертое поколение. У мамы было трое детей: я, брат Миша и сестра Лена. Миша умер в двадцать восемь. У дяди Пети детей не было — жена не могла зачать. У тети Веры тоже бесплодие.

Мария перешла к нижней части древа.

— Пятое поколение. Я. Лена. Наши троюродные братья и сестры по маминой линии. Всего двенадцать человек. Из них живы девять. Трое умерли: Миша, двоюродный брат Саша в тридцать два года от рака, троюродная сестра Оля в родах в двадцать шесть лет.

— А дети?

— Шестое поколение. Восемь детей по всем веткам. Из них двое умерли в младенчестве. Один — мой племянник от Лены, родился мертвым три года назад. Вторая — двоюродная племянница, умерла от менингита в два года. Остальные пока живы, но…

Она ткнула пальцем в имя Сони.

— Но болеют. Соня — самая тяжелая. Еще у двоих астма, непонятного происхождения. У одного эпилепсия. У остальных пока ничего не проявилось, но они маленькие. Старшему шесть лет.

Антон обвел взглядом весь лист. Красные крестики горели на нем, как капли крови.

— Почему так много детей умирает?

— Потому что проклятие направлено на весь род. На его продолжение. Дети — самое уязвимое звено. Через них проще всего прервать ветку.

— Это… логично? С точки зрения проклятия?

Мария горько усмехнулась.

— Если думать категориями мести — да. Убей детей — род прекратится. Старуха Устинья хотела, чтобы Ковалевы вымерли. Вот проклятие и работает.

— Но Зыковы тоже страдают.

— Потому что вдова Зыкова тоже призывала проклятие. На обе семьи. Получился замкнутый круг.

Антон подошел ближе, изучая схему.

— А вот это что? — он указал на отдельную ветку, отмеченную синим цветом.

— Это те, кто выжил вопреки всему, — объяснила Мария. — Смотри: в каждом поколении выживает один-два человека из прямой линии. Будто проклятие специально оставляет кого-то, чтобы род продолжился. Чтобы было кому дальше страдать.

— Жестоко.

— Проклятия и бывают жестокими. Особенно если они основаны на несправедливости.

Мария свернула лист.

— Я покажу это всем. Когда соберемся в Ковылино. Пусть увидят масштаб трагедии. Пусть поймут, что мы потеряли. И что можем потерять еще, если не остановим это.

— Ты думаешь, это подействует?

— Должно. Потому что это не абстракция. Это наши братья, сестры, дети, племянники. Это реальные люди, которых больше нет. И которые могли бы жить.

Днем приехала мама. Она выглядела измученной, постаревшей. Села на диван, не снимая пальто.

— Я собрала всех, кого смогла, — сказала она устало. — Петр поедет. Лена с Соней тоже. Вера — моя сестра — отказалась. Говорит, не верит в это. Но ее дети согласились, двое племянников. Еще четверо двоюродных приедут из области.

— Это сколько всего?

— Человек пятнадцать из нашей ветки. Плюс ты и Антон.

— А Зыковы?

— Звонила Вере Зыковой. Она сказала, что соберет пятерых. Это все, кто остался из их рода в живых.

Мария кивнула.

— Значит, около двадцати человек. Немного.

— Маша, — мама посмотрела на нее тяжело. — А если это не поможет? Если мы приедем, попросим прощения, а ничего не изменится?

— Тогда хотя бы попытаемся. Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и всю жизнь думать: а вдруг?

Мама достала из сумки старую тетрадь.

— Я принесла кое-что. Бабушка Анна оставила мне это перед смертью. Велела открыть только если…

— Если что?

— Если ты узнаешь правду и решишь с этим что-то делать.

Мария взяла тетрадь. Открыла первую страницу.

«Дорогая Леночка. Если ты читаешь это, значит, пришло время. Время разорвать цепь. Я много думала, как это сделать. Пыталась сама в девяносто первом году. Не вышло. Теперь понимаю почему. Делать это нужно всем вместе. Всем родом. И обязательно с Зыковыми. Только вместе можно снять проклятие. Я записала все, что знаю. Все, что мне рассказывала моя мать, а ей — ее мать. Читай и передай дочерям. Пусть они закончат то, что я начала. Бабушка Анна».

Мария быстро пролистала тетрадь. Там были подробные записи о каждом поколении, о всех смертях, о попытках снять проклятие.

— Бабушка пыталась не один раз, — прочитала вслух Мария. — В пятьдесят втором году ездила к священнику. Он отслужил молебен, освятил дом. Не помогло. В шестьдесят седьмом — к знахарке. Та дала какие-то травы, велела окурить дом полынью. Тоже без толку. В девяносто первом — к Зыковым, просить прощения лично. Та старуха прокляла ее еще сильнее.

— Я помню тот год, — мама кивнула. — Бабушка вернулась из Ковылино вся в слезах. Неделю не ела, не спала. Говорила, что все кончено, что теперь будет еще хуже. И правда стало хуже. Дедушка умер в сорок пять, хотя был совершенно здоров. А через год у дяди Ивана авария случилась.

— Почему она думала, что станет хуже?

Мама достала из тетради отдельный листок.

— Вот. Прочти.

Мария взяла листок. Бабушкин дрожащий почерк:

«Вера Зыкова-старшая сказала мне: „За каждую попытку снять проклятие в одиночку — расплата удвоится. Так завещала Устинья-знахарка. Либо все вместе просите прощения, либо не просите вовсе. Половинчатость хуже молчания". Я не поняла тогда. Думала, можно одной покаяться. Ошиблась. И потеряла мужа. Больше не буду рисковать. Пусть следующее поколение пробует. Если хватит смелости».