Андрей Попов – Как грехи предков влияют на потомков (страница 10)

Мария отложила листок.

— Значит, бабушка знала правило. Все вместе или никак.

— Да. И теперь мы собираемся все вместе. Но, Маша…

— Что?

— А если и это не сработает? Если мы все приедем, попросим прощения, Зыковы нас простят — а проклятие все равно не отпустит?

Мария задумалась. Потом открыла дневник прабабушки Елены, нашла нужное место.

— Здесь написано: „Семь поколений будут расплачиваться". Не „могут", а „будут". Как приговор. Без вариантов.

— То есть?

— То есть, возможно, проклятие закончится само. После седьмого поколения. Но сколько еще людей умрет за это время? Мы сейчас на пятом поколении. Осталось два. Это еще примерно…

Она быстро подсчитала.

— Лет пятьдесят. Два поколения по двадцать пять лет. За это время родится и вырастет шестое поколение, потом седьмое. Сколько детей умрет в младенчестве? Сколько молодых людей не доживет до тридцати? Десятки. Может, сотни, если считать дальних родственников.

Мама побледнела.

— Сотни?..

— У Григория было три брата, у Елены две сестры. У них у всех были дети. Проклятие распространяется на всю кровную линию, даже на дальних потомков. Я не считала боковые ветви, но если прикинуть…

Она взяла калькулятор.

— Пять поколений. В среднем по три ребенка на семью. Получается около двухсот пятидесяти потомков сейчас живых. Если проклятие продолжится еще два поколения — к седьмому будет уже около четырехсот человек. И примерно треть из них умрет раньше срока. Это больше ста жизней.

Тишина в комнате стала гнетущей.

— Ради ста жизней стоит рискнуть, — тихо сказала мама. — Даже если шансов мало.

Мария кивнула.

— Едем завтра утром. Рано. Чтобы к полудню быть на месте.

Вечером собрались все, кто решил ехать в Ковылино. Мама сняла маленький конференц-зал в библиотеке — нейтральное место, где можно спокойно поговорить.

Пришло шестнадцать человек. Мария смотрела на них и видела в каждом лице отпечаток рода.

Дядя Петр — худой, бледный, с синевой под глазами. Сорок четыре года, а выглядит на шестьдесят.

Сестра Лена с дочкой Соней. Девочку привезли в коляске — сил ходить уже почти не было.

Троюродный брат Андрей, тридцать пять лет. У него недавно обнаружили опухоль мозга. Доброкачественную, но врачи удивляются — откуда у молодого здорового мужчины.

Двоюродная сестра Ирина, сорок лет. Потеряла двоих детей в младенчестве, третьего выносила с огромным трудом. Теперь у сына ДЦП.

И так далее. У каждого своя история. У каждого своя боль.

Мария встала перед ними. Развернула лист с генеалогическим древом, прикрепила к стене.

— Спасибо, что пришли, — начала она. — Я знаю, многие из вас сомневаются. Думают: зачем ехать, зачем рисковать, может, это все суеверие.

Несколько человек кивнули.

— Но посмотрите на это древо. На красные крестики. Каждый — это человек. Наш родственник. Кто-то из вас знал их лично. Кто-то только слышал.

Она начала показывать, называя имена:

— Первое поколение. Елена и Григорий. Из пятерых их детей выжила одна.

— Второе поколение. Мария Григорьевна. Из четверых детей выжила одна.

— Третье поколение. Анна Петровна, наша бабушка. Из четверых детей выжили двое.

— Четвертое поколение. Наши родители. У мамы было трое детей, один умер. У дяди Пети детей нет. У тети Веры — тоже.

Она обвела взглядом зал.

— Пятое поколение. Мы с вами. Нас родилось двадцать три человека. Сейчас в живых пятнадцать. Восемь умерли. Самому младшему было два года.

Голос Марии дрогнул, но она продолжила:

— Шестое поколение. Наши дети. Их родилось двенадцать. В живых восемь. Четверо умерли до трех лет.

Ирина всхлипнула. Андрей обнял ее за плечи.

— И это только прямая линия, — Мария повысила голос. — Если считать всех потомков Григория и Елены, включая боковые ветки, то погибших в полтора раза больше. Сорок восемь человек за сто двадцать семь лет.

Тишина.

— Почему? — спросил Андрей. — Почему так много? Это же не может быть случайностью.

— Не случайность, — Мария достала дневник прабабушки Елены. — Это последствие греха. Убийства, совершенного в 1897 году.

Она коротко рассказала историю. Про Петра Зыкова, про землю, про удар поленом. Про молчание, про ложь, про проклятие старухи Устиньи.

Когда закончила, кто-то из дальних родственников спросил:

— И вы правда верите, что это все из-за проклятия? Может, просто плохая наследственность? Генетика?

— Генетика не объясняет, почему у Зыковых та же картина, — ответила Мария. — Они страдают точно так же. Та же статистика. Те же ранние смерти. Хотя кровного родства с нами нет.

— А может, среда? Экология в Ковылино плохая?

— Большинство из нас в Ковылино никогда не жили, — вмешался дядя Петр. — Я вырос в Москве. Андрей — в Питере. Ирина — в Казани. Но всех нас настигла одна и та же беда.

— Тогда что делать? — спросила Ирина. — Как это остановить?

Мария рассказала про встречу с Верой Зыковой. Про ритуал прощения. Про необходимость собраться всем вместе.

— Завтра мы едем в Ковылино. Все вместе. И там, у старого дуба, где похоронен Петр Зыков, просим прощения у его потомков. И прощаем сами. За все. За каждую каплю крови, за каждую слезу.

— А если не поможет? — голос Андрея был твердым.

— Тогда хотя бы попытаемся. И будем знать, что сделали все возможное.

Люди переглянулись. Потом дядя Петр встал.

— Я поеду. У меня нет выбора. Два месяца — и сердце остановится. Может, раньше. Я хочу попробовать. Ради себя. Ради тех, кто родится после меня.

Одна за другой стали подниматься руки.

— Я поеду.

— И я.

— Я тоже.

В итоге согласились все шестнадцать.

— Спасибо, — Мария чувствовала, как наворачиваются слезы. — Спасибо вам. За смелость. За веру.

Маленькая Соня, лежащая в коляске, тихо спросила: