Андрей Попов – Как грехи предков влияют на потомков (страница 7)
— За нас. За наши грехи. За грехи наших предков.
— Тогда давай остановим это! Раз и навсегда. Ради Сони. Ради всех детей, которые еще родятся.
Долгая пауза. Наконец мама вздохнула.
— Хорошо. Я поговорю с Петром. С Верой. Соберем всех, кто согласится.
— Спасибо, мам.
— Только если ничего не выйдет, — голос мамы стал жестким. — Обещай мне, что никогда не родишь детей. Не передавай это дальше.
— Обещаю.
Мария положила трубку и уткнулась лицом в ладони. Антон обнял ее со спины.
— Все получится, — прошептал он.
— А если нет?
— Тогда усыновим. Или проживем вдвоем. Главное — вместе.
Она повернулась к нему.
— Ты правда готов на жизнь без детей?
Антон посмотрел ей в глаза.
— Я готов на жизнь с тобой. В любом варианте.
На следующий день Мария поехала к дяде Петру. Он жил один, в однокомнатной квартире на окраине города. После развода три года назад так и не устроил личную жизнь.
Открыл дверь в домашних штанах и застиранной футболке. Лицо осунулось, глаза запали. Он постарел лет на десять за последний месяц.
— Заходи, — сказал он просто.
Квартира была аккуратной, но какой-то безжизненной. Минимум вещей, минимум уюта. Как временное пристанище, а не дом.
— Кофе?
— Давай.
Они сидели на кухне. Дядя Петя курил у открытого окна — раньше он не курил.
— Врачи сказали, что осталось два-три месяца, — произнес он спокойно, глядя на дым. — Может, чуть больше, если повезет. Сердце может остановиться в любой момент. Как бомба замедленного действия.
— Дядь Петь…
— Знаешь, что самое страшное? — он повернулся к ней. — Не смерть. К ней я уже почти привык. Страшно другое. Что после меня никого не останется. Дети у меня не получились. Жена ушла. Родители умерли. Останется пустая квартира и никаких следов, что я вообще жил.
— Ты еще поживешь, — Мария взяла его за руку. — Мы снимем проклятие. Ты увидишь пятьдесят лет. И шестьдесят. И станешь дедом.
Он грустно усмехнулся.
— Чьим дедом? У меня детей нет.
— Моих будешь. Когда я рожу.
Дядя Петя посмотрел на нее внимательно.
— Ты же обещала маме не рожать, пока не снимешь проклятие.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне звонила. Плакала. Говорила, что ты рискуешь. Что может стать хуже.
— И что ты ей ответил?
Дядя Петя затушил сигарету.
— Что я поеду с вами. Что если есть хоть один шанс из ста — надо попробовать. Потому что так жить больше нельзя.
— Ты не боишься?
— Боюсь. Но еще больше боюсь умереть вот так — ни за что. Просто потому что когда-то кто-то кого-то убил. Хочу хоть попытаться изменить судьбу.
Мария крепко обняла дядю.
— Мы изменим. Обещаю.
Вечером того же дня Мария зашла в детский хоспис на севере Москвы. Там лежал ее троюродный брат Максим — семнадцать лет, последняя стадия лейкемии.
Она узнала о нем случайно, когда составляла родословную. Сын двоюродной сестры мамы, живет в Подмосковье. Заболел два года назад. Лечение не помогло.
Максим лежал в палате на шесть человек. Худой, бледный, с большими серыми глазами. Волос почти не осталось после химиотерапии.
— Ты кто? — спросил он, когда Мария вошла.
— Я Маша. Мы родственники. Дальние, но все же.
Он усмехнулся.
— Значит, тоже из проклятых?
Мария замерла.
— Ты знаешь?
— Моя мама рассказала. Когда врачи сказали, что я не выкарабкаюсь. Села рядом вот так и выложила всю правду. Про убийство прапрадеда. Про проклятие. Про то, что все молодые в нашей семье долго не живут.
— И что ты почувствовал?
Максим посмотрел в окно.
— Злость. Знаешь, такую дикую, слепую злость. Я же ничего не сделал! Я вообще нормальный пацан был. В футбол играл, с девчонками гулял, хорошо учился. И тут — бац — раковые клетки. Почему я? За что?
— Ты злишься на прадеда?
— На всех злюсь. На прадеда, который убил. На прабабку, которая промолчала. На родителей, которые родили меня в эту проклятую семью. На Бога, который допустил такое.
Он повернулся к ней. Глаза блестели лихорадочно.
— Ты знаешь, каково это? Лежать и понимать, что умираешь ни за что. Просто потому что кто-то когда-то совершил грех. А ты расплачиваешься. Ты, невинный семнадцатилетний пацан.
Мария чувствовала, как слезы текут по щекам.
— Макс, послезавтра мы попытаемся снять проклятие. Вся семья соберется. И потомки убитого тоже. Мы попросим прощения.
— Это мне уже не поможет, — он сказал это спокойно, без эмоций.
— Но поможет другим! Детям, которые родятся после. Твоим братьям, сестрам, племянникам. Они будут жить!
Максим долго молчал.
— Знаешь, чего я хочу больше всего? — спросил он наконец.
— Чего?
— Чтобы прадед Григорий вот так же помучился. Как я. Лежал с трубками, задыхался, смотрел, как медсестры качают головой. Чтобы он понял, что значит — умирать молодым. За чужой грех.