Андрей Попов – Как грехи предков влияют на потомков (страница 2)
Миша умер пять лет назад. Ему было всего двадцать восемь. Сердечный приступ — внезапный, необъяснимый. Врачи разводили руками — молодой, здоровый парень, спортсмен…
И кто-то вырезал его лицо из фотографии. Уже после его смерти.
— Бабушка, — прошептала Мария в пустоту дома. — Что ты хотела мне сказать?
Ответом была только тишина и скрип старых половиц наверху.
Словно кто-то ходил по второму этажу.
Мария провела в доме два часа, изучая фотографии и пытаясь найти хоть какие-то записи. Но кроме изуродованного альбома, ничего не обнаружилось.
Она позвонила маме.
— Мам, привет. Я в Ковылино.
— В Ковылино?! — мама всегда умела вкладывать в три слога целую гамму эмоций. — Зачем?!
— Приехала на пару дней. Хотела посмотреть на дом. Ты же знаешь, давно собиралась.
Пауза. Слишком долгая.
— Маша, — голос мамы стал жестким. — Уезжай оттуда. Прямо сейчас.
— Что? Почему?
— Потому что я так сказала! Там делать нечего. Дом старый, опасный. Ты можешь…
— Мам, у меня вопрос. Помнишь семейный альбом?
Еще одна пауза. Мария слышала, как мама дышит в трубку — часто, прерывисто.
— Какой альбом?
— Тот самый, с фотографиями. Почему у некоторых людей вырезаны лица?
Тишина.
— Мама?
— Я не знаю, о чем ты, — голос мамы дрогнул. — Какие вырезанные лица? Маша, ты что-то путаешь.
— Я держу этот альбом в руках! У Миши лицо вырезано. И у многих других людей из нашей семьи.
Она услышала всхлип.
— Мама, что происходит?
— Уезжай, — прошептала мама. — Пожалуйста. Не копайся в этом. Не надо.
— Но почему? Что такого страшного в нашей семье?
— Маша! — мама почти закричала. — Ты не понимаешь! Это… это проклятие. Нашего рода. Чем больше ты будешь копаться, тем хуже будет. Оставь все как есть!
И бросила трубку.
Мария стояла посреди пыльной комнаты с телефоном в руке и чувствовала, как по спине ползут мурашки.
Проклятие.
Мама произнесла это слово всерьез. Без иронии, без смеха. С настоящим ужасом в голосе.
Мария посмотрела на фотографии на стенах. На лица с пустыми глазницами вместо голов. На вырванные страницы альбома.
— Значит, так, — сказала она вслух. — Значит, правда есть. И я ее найду.
Наверху снова скрипнули половицы.
Мария взяла телефон, включила фонарик и направилась к лестнице. Ступени стонали под ногами. Пыль стояла в воздухе столбом.
Второй этаж встретил ее темнотой и запахом старых вещей. Три комнаты — две спальни и чулан. Мария заглянула в первую спальню — пусто. Во вторую — только старая кровать и облупленный шкаф.
А потом она увидела дверь в чулан.
Она была приоткрыта. Мария точно помнила, что в детстве бабушка всегда держала чулан на замке. «Там старье, — говорила она. — Упадет чего на голову, зачем тебе?»
Но сейчас дверь была открыта. И из щели тянулся тонкий сквознячок, холодный и какой-то неправильный.
Мария толкнула дверь.
Внутри чулана, на старом сундуке, лежала тетрадь в кожаном переплете.
А на первой странице красивым старинным почерком было выведено:
«Дневник Елены Григорьевны Ковалевой. 1897 год».
Прабабушка.
Мария взяла тетрадь дрожащими руками и открыла следующую страницу.
«Сегодня случилось то, что изменит нашу семью навсегда. То, за что нас проклянут. И я должна записать правду, пока жива. Пусть потомки знают, с чего все началось. Пусть простят нас. Если смогут».
Мария присела прямо на пыльный пол чулана и начала читать.
А за окном садилось солнце, окрашивая старый дом в кроваво-красные тона.
ГЛАВА 2: Шепот стен
Мария сидела на полу чулана до глубокой ночи, вчитываясь в выцветшие строчки дневника. Рука прабабушки Елены дрожала, когда она писала эти строки — чернила расплывались, буквы прыгали.
«15 августа 1897 года. Я больше не могу молчать. Григорий велел мне забыть, но как забудешь то, что жжет душу?»
Мария перевернула страницу. История разворачивалась медленно, как страшный сон.
Прабабушка Елена и прадедушка Григорий тогда только поженились. Молодые, красивые, полные надежд. Григорий получил в наследство большой участок земли в Ковылино — почти сто десятин. Хороший урожай, достаток в доме.
Но у соседа, Петра Зыкова, земля была похуже. Болотистая, каменистая. Урожаи скудные. Петр просил Григория продать ему хоть десять десятин — по справедливой цене. Просил, умолял, даже плакал.
«Григорий отказал. Сказал: земля дедовская, не продается. А я стояла рядом и молчала. Боже, почему я молчала?»
Петр Зыков не сдавался. Приходил снова и снова. Предлагал последнее, что у него было. А потом — случилось страшное.
«20 августа 1897 года. Петр пришел вчера вечером. Пьяный, с ружьем. Кричал, что Григорий хочет его смерти. Что из-за нас его дети голодать будут. Григорий вышел к нему. Они поругались. А потом… Господи, прости меня… Григорий ударил Петра поленом. Один раз. Сильно. Петр упал и больше не встал».
Мария зажала рот рукой.
Убийство.
«Мы похоронили его в лесу, у старого дуба. Никому не сказали. Григорий подкупил урядника — сказали, что Петр в город уехал. А его жену с тремя детьми выгнали из дома. Земля отошла нам. Все сто десять десятин теперь наши».
Следующие страницы описывали, как Елена сходила с ума от угрызений совести. Как по ночам ей снился Петр Зыков — с проломленной головой, залитый кровью. Как она слышала детский плач в пустом доме.
«Григорий велел мне молчать. Сказал: «Что сделано, то сделано. Бога бойся, а людям — ни слова». И я молчала. Молчала, пока не родила первого ребенка».
Мария нашла запись от октября 1898 года:
«Родился сын Иван. Здоровый, крепкий мальчик. Но когда священник окрестил его, ребенок не переставал плакать. Три часа кричал, пока не охрип. А священник посмотрел на меня и сказал: «Грех на вас лежит, Елена. Большой грех. И дети за него ответят». Я хотела все рассказать, но Григорий вывел меня из церкви. И снова велел молчать».
Дальше записи становились отрывочными, хаотичными. Елена описывала, как Иван рос болезненным ребенком. Как умер в пять лет от простуды, хотя другие дети в деревне такое переносили легко.