Андрей Клименко – Судная кровь (страница 2)

На площадке пахло железом.

Агата медленно поднесла руку к лицу и увидела на кончиках пальцев кровь. Тонкую, темную, как чернила. Она шла из носа. Но это было не главное.

На внутренней стороне запястья, там, где кожа всегда самая тонкая, проступал рисунок.

Три линии, переплетенные в узел.

Одна темная, почти черная.

Одна бледная, как снег под луной.

И одна красная, живая, будто нарисованная свежей кровью изнутри.

Агата смотрела на них, не дыша.

Потом внизу хлопнула дверь подъезда, и по лестнице кто-то начал подниматься. Медленно. Без спешки. Шаги были слишком тяжелыми для человека и слишком ровными для того, кто просто идет по делам.

Она подняла голову.

Между пролетами, в сером свете лестничного окна, стоял мужчина в темном пальто. Не старый, не молодой, с лицом, которое в первый миг показалось ничем не примечательным, а во второй – неправильным именно тем, что слишком спокойно.

Он смотрел прямо на ее запястье.

Потом поднял глаза.

– Поздно, – сказал он.

Голос у него был негромкий, но от него у Агаты внутри как будто сдвинулась какая-то старая ржавая деталь.

– Что поздно? – спросила она, ненавидя то, как слабо это прозвучало.

Мужчина поднялся еще на одну ступеньку.

– Прятать тебя.

И в этот момент снизу, из темноты первого этажа, донесся другой звук. Не шаги. Что-то влажное, скребущее, будто по бетонному полу тащили мешок, набитый костями и мокрой травой.

Мужчина повернул голову вниз и впервые за все время на его лице мелькнуло нечто похожее на раздражение.

– Уходи наверх, – сказал он. – Быстро.

– Кто вы?..

Он посмотрел на нее так, будто вопрос был неуместной роскошью.

– Тот, кто пока еще не дал им взять тебя первой.

Снизу раздался влажный удар о перила.

И тогда Агата поняла, что ее утро закончилось.

Нормальная жизнь тоже.

Глава 2. Зеркало, которое запомнило

Она потом еще долго будет думать, что именно сломало день окончательно: слова незнакомца, звук снизу или то, как быстро тело поверило в опасность раньше головы.

Агата сорвалась с места и побежала вверх, цепляясь ладонью за холодные перила. На четвертом пролете каблук скользнул по мокрой ступени – откуда там вообще взялась вода, если лестница была внутри? – и она едва не рухнула коленями в бетон. Снизу послышался хриплый, влажный, совсем не человеческий звук, за которым последовал удар.

Мужчина не крикнул. Не выругался. Просто что-то произнес – коротко, резко, на языке, которого Агата не знала и все же поняла его смысл кожей: запрет, отсечение, удар по невидимому.

Воздух дрогнул.

На секунду по лестничному пролету раскатился запах озона, грозы и паленого волоса.

А потом стало тихо.

Не обычной тишиной здания, где где-то все равно гудит вентиляция, хлопают двери и кто-то на другом этаже смеется. Эта тишина была густой, как ткань. Она ложилась на плечи, на лицо, на язык. В такой тишине легко представить, что если крикнешь, звук не выйдет наружу, а останется у тебя в горле, как кость.

Агата добежала до шестого этажа, толкнула дверь в коридор и только там поняла, что не знает, куда бежать дальше.

Офис был двумя этажами ниже. Лифт не работал. На крыше делать нечего. Внизу – то, что скреблось по бетону. Внутри грудной клетки сердце билось не как орган, а как человек, которого заперли в комнате и который теперь ломится в дверь.

Телефон трясся в руке. На экране было три пропущенных от Леры и одно сообщение от начальника: «Где файл?»

Агата засмеялась коротко и почти беззвучно. Конечно. Мир может разверзаться, мертвые могут лезть по лестнице, а дедлайн все равно дедлайн. Очень по-русски. Очень по-человечески. Конец света потом, сначала прикрепи документ.

Дверь на лестницу открылась.

Она отступила на шаг, прижала спину к стене – и увидела того же мужчину. Пальто на нем было распахнуто, под воротом темнела рубашка, на костяшках пальцев выступила кровь. Но лицо оставалось таким же спокойным, будто он просто задержался на неудобной встрече и теперь с умеренной досадой наверстывал день.

– Что это было? – выдохнула Агата.

– Не здесь, – сказал он.

– Что значит не здесь? Вы вообще кто? Что это, черт возьми, было?

Он подошел ближе, и теперь она увидела его глаза нормально. Серые, почти стальные, с темным ободком по радужке. Такие глаза бывают у людей, которым слишком часто приходилось смотреть на вещи, от которых остальные потом отводят взгляд навсегда.

– Меня зовут Ратибор, – сказал он. – Сейчас ты спустишься со мной, возьмешь сумку и уйдешь из здания. На вопросы отвечу потом.

– Нет.

Это вырвалось легче, чем страх. Наверное, потому что страх уже зашел слишком далеко, а раздражение было единственным, что еще напоминало о нормальности.

– Нет, – повторила она. – Я не пойду неизвестно куда с человеком, который появляется на лестнице ровно тогда, когда там ползет… что? Монстр? Галлюцинация? И говорит мне «поздно прятать». Это не выглядит убедительно.

Его губы едва заметно дернулись.

– А то, что у тебя на руке печать проснулась в центре бизнес-центра, выглядит?

Она машинально накрыла запястье ладонью.

Рисунок все еще был там. Темные линии под кожей чуть поблекли, но не исчезли. И от этого стало только хуже. Вещи, которые не исчезают после паники, называют реальностью. Даже если очень хочется назвать иначе.

– Вы врач? – спросила она. – Психиатр? Сотрудник секты? Что у вас за версия?

– У меня версия, в которой тебе осталось мало времени на глупости.

Он говорил ровно, без нажима, и именно это бесило сильнее, чем если бы он начал давить. Как будто ее страх уже был учтен, измерен и признан обстоятельством, не меняющим сути.

– Я никуда не пойду.

– Тогда они придут снова.

– Кто – они?

На этот раз он посмотрел ей через плечо, в глубину коридора, где за стеклянной дверью тускло светили офисные лампы.

– Те, кто уже почуяли кровь.

У Агаты по спине пополз холод.

Из глубины коридора донесся женский голос:

– Агата? Ты чего там?

Мила. Обычная живая Мила, у которой аллергия на кошек, токсичный бывший и привычка ставить в текст три восклицательных знака там, где и один-то не нужен. Нормальный человек. Явь. Быт. Здравый смысл.