Алла Нестерова – Осенний курс для брошенной жены. Возмездие (страница 2)

Первое, что я увидела – свечи. Десятки свечей на журнальном столике, на каминной полке, на подоконниках. Романтический полумрак, бутылка вина на полу, два бокала.

А потом я увидела их.

На нашем диване. На том самом диване, который я выбирала три года назад, долго спорила с Кириллом о цвете обивки. Они не сразу меня заметили – слишком были поглощены друг другом.

Таня. Моя Таня. Единственная подруга, которая у меня осталась. Её светлые волосы рассыпались по подушкам, голова запрокинута, глаза закрыты. И Кирилл. Мой муж. Отец моей дочери.

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Мозг отказывался обрабатывать увиденное, словно это был кадр из чужой жизни, из плохого фильма, который можно выключить.

– Мама, где папа?

Голос Маши за спиной прозвучал как выстрел. Они обернулись. Одновременно. Как по команде. Глаза Тани распахнулись, в них мелькнул ужас. Кирилл застыл, его лицо за секунду сменило несколько выражений – удивление, страх, злость.

– Лида? – Таня первая нарушила тишину, судорожно натягивая на себя плед. – Ты же… вы же завтра должны были…

Я не могла отвести взгляд от её лица. Подруга детства. Та, кому я рассказывала все секреты. Та, кто была свидетельницей на моей свадьбе. Та, с кем ещё на прошлой неделе мы пили кофе и обсуждали, какой подарок выбрать Маше на день рождения.

– Мама? – Маша дёрнула меня за руку. – Это тётя Таня? Почему она здесь?

Кирилл поднялся, быстро натягивая брюки. Его движения были резкими, злыми. Он всегда злился, когда что-то шло не по плану.

– Лида, уведи ребёнка, – приказал он тем тоном, которым привык раздавать распоряжения подчинённым. – Сейчас не время для истерик.

Истерик? Я стояла и смотрела, как рушится моя жизнь, а он говорил про истерики?

– Мам, почему папа злится? – Маша прижалась ко мне, чувствуя напряжение. – Мы же хотели сюрприз сделать…

– Да, солнышко, – услышала я свой голос, удивительно спокойный. – Сюрприз удался.

Таня встала, замотавшись в плед, как в тогу. Её накачанные губы дрожали, но в глазах я не увидела раскаяния. Только досаду – досаду, что их застали.

– Лида, послушай… – начала она.

– Нет, – оборвала я. – Не надо. Не нужно никаких слов.

Я развернулась, взяла Машу за руку. Ноги были ватными, но я заставила себя идти. Прочь из этой комнаты, прочь от свечей, от запаха её духов, смешанного с его одеколоном.

– Лидия! – рявкнул Кирилл. – Вернись немедленно! Нам нужно поговорить!

Я не обернулась. Вела дочь к выходу, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, страшное. Что-то, что нельзя выпускать при Маше.

– Мамочка, ты плачешь? – спросила дочь уже у двери.

Только тогда я поняла, что по щекам текут слёзы. Солёные, горячие. Восемь лет. Восемь лет моей жизни.

Я вытащила ключи дрожащими руками, чуть не уронив их на асфальт. Маша бежала за мной, едва поспевая.

– Мама, подожди! Мы куда? А как же папа?

Я рывком открыла заднюю дверь, практически затолкнула дочь внутрь. Пальцы не слушались, когда я пыталась пристегнуть её ремень безопасности.

– Мам, ты меня пугаешь, – всхлипнула Маша.

Я обежала машину, села за руль. Ключ никак не попадал в замок зажигания – руки тряслись так, словно у меня лихорадка. Раз, другой, третий… Металл скрежетнул по пластику.

– Да попади же ты! – выкрикнула я, и Маша испуганно замерла на заднем сиденье.

Наконец ключ встал на место, мотор взревел. Я выжала сцепление, включила заднюю передачу и резко тронулась, едва не задев столб ворот. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Кирилла – он выбежал на крыльцо, что-то кричал, размахивая руками.

– Мама, папа зовёт нас! – Маша обернулась. – Может, вернёмся?

Я вдавила педаль газа. Шины взвизгнули, машину занесло на повороте. Слёзы заливали глаза, дорогу я видела, как сквозь пелену дождя.

– Мамочка, пожалуйста, скажи, что случилось? – голос дочери дрожал. – Почему тётя Таня была у нас? Почему папа кричал?

Я не могла ответить. В горле стоял ком, любое слово грозилось обернуться рыданием. Я только мотала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

– Ты плачешь из-за папы? – не унималась Маша. – Он тебя обидел?

Красный свет. Я резко затормозила, машина дёрнулась. В салоне повисла тишина, нарушаемая только моими всхлипами.

– Мы едем кататься? – тихо спросила дочь.

– Нет, – выдавила я.

– А куда?

Куда? Я сама не знала. Просто ехала прочь, подальше от того дома, от той комнаты, от них. И тут вспомнила – бабушкина квартира. Та самая, в старом районе, где я выросла. После смерти бабушки, два года назад, я так и не смогла её продать – Кирилл настаивал, говорил, что район непрестижный, надо избавляться. Но я тянула, находила отговорки. Словно что-то внутри знало, она мне ещё понадобится.

Зелёный свет. Я повернула налево, потом направо.

– Мам, я хочу домой, – заплакала Маша. – Пожалуйста, давай вернёмся к папе.

– Мы поедем к прабабушке, – сказала я, стараясь говорить ровно. – Помнишь её квартиру? Где фотографии на стенах и большой фикус у окна?

– Но прабабушки же больше нет, – растерянно произнесла дочь.

– Квартира осталась. Мы там… переночуем.

– А папа? Он будет нас искать? Он же волнуется!

Волнуется. Я представила, как Кирилл сейчас орёт на Таню, обвиняя её в том, что она не смогла меня удержать. Или нет – может, они уже успокоились, допивают вино, обсуждают, как глупо получилось. Восемь лет я верила, что у меня идеальный муж. Восемь лет…

Телефон в сумке завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Я не стала доставать – знала, кто звонит.

– Мама, у тебя телефон, – сообщила Маша.

– Знаю.

– А вдруг что-то важное?

– Нет ничего важного.

Я свернула во двор. Вот она, пятиэтажка моего детства. Облупившаяся краска, граффити на стенах, но до боли родная. Припарковалась криво, мне было всё равно.

– Пойдём, солнышко.

– А вещи? – Маша показала на сумки в багажнике. – Мы же только из отпуска.

– Сейчас возьму.

Я взяла дочь за руку, и мы пошли к подъезду. Ключи от бабушкиной квартиры всегда лежали в потайном кармане моей сумки – Кирилл об этом не знал. Многого он обо мне не знал, как выяснилось.

Телефон продолжал надрываться. Я достала его, не глядя отключила звук и сунула обратно. Маша шла рядом притихшая, сжимая мою ладонь своей маленькой ручкой.

– Мам, – прошептала она, когда мы поднимались по лестнице. – Мы теперь будем жить здесь?

Я не знала, что ответить. Не знала вообще ничего. Знала только, что не могу вернуться в тот дом. Не могу видеть тот диван, те свечи, их лица.

– Посмотрим, – наконец сказала я. – Давай сначала просто отдохнём, хорошо?

Маша кивнула. В её светлых глазах – моих глазах – стоял страх. И я поняла, что теперь мне нужно быть сильной. Хотя бы ради неё.

ГЛАВА 3.

Я затащила вещи в квартиру, стараясь не думать о том, что делаю. Бабушкин запах – смесь нафталина, старых книг и лёгкого аромата лаванды от саше в шкафу – окутал меня с порога, как тёплое, но пыльное одеяло. Маша топталась рядом, озираясь по сторонам с любопытством и лёгким страхом в глазах.

– Тут пыльно, – заметила она, проведя пальцем по комоду в прихожей и показывая мне серую полоску на подушечке пальца.