Алексей Хромов – Верхосолье (страница 5)

Впоследствии ни один из девяти не сможет вспомнить, кто именно его закладывал. Это единственное действие той ночи, которое не найдёт исполнителя ни в одном объяснении, ни в одной беседе, ни в одном разговоре на кухне за тридцать лет.

Дверь держит.

Вода бьёт в неё с той стороны — не толчками, а сплошным давлением, и сталь отзывается низко, и по всей раме выступает роса, и роса стекает вниз белыми дорожками, потому что это не вода, а рассол, и он высыхает быстрее, чем стекает.

Люди стоят в вентиляционном штреке, по колено в том, что успело перелиться, и смотрят на дверь.

Стоят долго.

Ни один не поворачивается уходить, пока не поворачивается первый, а первый не поворачивается.

Потом Кожин подходит и прикладывает к стали ухо.

Он стоит так, прижавшись щекой к металлу, с закрытыми глазами, и все ждут. Вода шумит с той стороны ровно и толсто, и в этом шуме есть всё, что угодно.

— Там стучат, — говорит Кожин.

Мальцев подходит и слушает тоже. Потом слушает Рыков. Потом Шульгин, потом Тиунов, потом остальные, по очереди, и каждый прикладывает ухо к одному и тому же месту, чуть выше номера, и место это к утру станет чистым от соли, вытертым девятью щеками.

— Вода это, — говорит Мальцев.

— Стучат.

— Вода.

Кожин прикладывает ухо ещё раз, надолго. Ему не мешают.

— Ну, значит, вода, — говорит он.

6

Наверх поднимаются в две ходки, потому что клеть после аварийного отключения запускают на пониженной.

На поверхности минус четыре, ветер, и на площадке уже стоят двое из горноспасательного, приехавшие из Березников быстрее, чем кто-либо ожидал. Людей осматривают, дают воду, отводят в ламповую. Никто не садится: девять человек стоят в ламповой вдоль стены, в мокром, и с них течёт, и на бетоне под ними расплываются девять пятен.

Фельдшер здравпункта приходит через двадцать минут. Он не задаёт вопросов и никого не осматривает, а расставляет по подоконнику девять кружек с горячей водой и говорит, чтобы пили мелкими глотками. Он говорит это тихо, и его слушаются сразу, потому что в ламповой в эту минуту он единственный человек, который знает, что нужно делать.

У фельдшера на руке часы. Больше часов ни у кого нет: под землёй часов не носят, они забиваются солью и встают.

В диспетчерской ведётся оперативный журнал. Записи в нём делаются шариковой ручкой, без исправлений, а если исправление необходимо, оно заверяется подписью.

В журнале за двенадцатое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года есть строка:

04.30 — четв . панель отсечена , г/дверь № 9 закрыта . Личный состав смены на поверхности — 9 чел.

Никто из тех, кто держал штурвал, этой строки не видел. Их в это время ведут в баню.

Внизу вода продолжает подниматься. Она заполняет четвёртую панель, потом идёт по сбойкам в третью, потом в откаточный штрек, и уровень её к утру устанавливается на отметке, которую вычислят только в июне.

За дверью никто не кричит.

Дверь стоит в темноте, под водой с одной стороны и над водой с другой, и в стали её, если приложить ухо, слышен ровный толстый шум, который не прекратится больше никогда.

В восемь утра в ламповую входит второй фельдшер, сменный, и спрашивает, все ли девять на месте.

Ему отвечают, что все.

Глава 3. Командированный

1

За Березниками дорога стала одна.

До этого был выбор: две полосы, обгон, заправка с кофейным автоматом, зелёные щиты с названиями, куда можно было бы поехать вместо. После поворота выбора не осталось — асфальт в заплатах, лес по обе стороны, встречная машина раз в четыре минуты, и Лапин ехал за лесовозом одиннадцать километров, потому что обогнать его было негде.

Он ехал пятый час. В термосе кончился чай ещё до Усолья, и во рту стоял вкус термоса.

Приёмник лежал на пассажирском сиденье, поверх папки. Это был обычный коротковолновый приёмник, чёрный, с телескопической антенной, купленный в две тысячи двенадцатом году за три с половиной тысячи рублей, и Лапин возил его с собой везде, потому что в машине радио ловило только «Дорожное».

Он нашёл станцию сразу за поворотом.

Женский голос, ровный, без выражения, читал цифры по-русски, группами по пять. Между группами была пауза ровно в две секунды. Голос был записан — Лапин знал это, все это знали, — и записан он был давно, и женщина, которая его записывала, скорее всего, была уже старухой или умерла, а голос продолжал читать цифры.

— Восемь. Три. Ноль. Ноль. Два.

Смысла в этом не было никакого. Смысл был не в цифрах, а в том, что кто-то каждую ночь включает передатчик и отправляет их в темноту, не имея никакой возможности узнать, слушает ли его хоть один человек на земле. Лапин слушал такие станции с одиннадцатого года. Он никому об этом не говорил, потому что объяснить это было нельзя, а объяснять, не объясняя, он умел только на допросах.

В начале четвёртого часа позвонил Тюрин.

Лапин прижал телефон плечом, потому что связь тут держалась пятнами и перекладывать было некогда.

— Едешь?

— Еду.

— Марк, я тебе скажу один раз, а ты меня услышь. — В трубке было слышно, как Тюрин что-то жуёт. — Материал сырой, экспертизы нет, город на расселении. Я тебе даю две недели, потому что дальше у нас Соликамск, а там четыре эпизода и потерпевшие живые.

— Понял.

— Что понял? Ты вечно понял. Там что вообще?

— Труп в провале.

— Криминал?

— Пока событие, — сказал Лапин.

Тюрин помолчал, дожевал.

— Опять ты со своим «событием». Ладно. Две недели. Если там бытовуха тридцатилетней давности — ты её закрываешь и уезжаешь, а не строишь мне роман.

— В деле пока ничего нет.

— Вот и хорошо, что нет.

Связь пропала на середине следующей фразы, и Лапин не стал перезванивать.

За двадцать километров до города слева открылась вода.

Сначала он решил, что горит. Над водой стоял пар — не туман, а именно пар, плотный, белый, поднимавшийся столбами и уходивший вбок, и в апреле, при плюс двух, это выглядело как пожар, у которого забыли сделать огонь. Лапин сбросил скорость.

Озеро было прямоугольное. Совершенно прямоугольное, с прямыми берегами, и это было противнее всего: пар над правильным четырёхугольником. Дальний берег в пару пропадал совсем, и оттуда, из белого, торчала одна труба.

Он остановился и вышел.

Было тихо. Слышно было, как в лесу за спиной капает с веток, и больше ничего: ни воды, ни птицы. Вдоль берега, у самой кромки, лежала полоса — он подумал, что это мусор, подошёл ближе на три шага и увидел, что это утки. Они лежали густо, штук сорок или пятьдесят, кряквы и чирки, некоторые на боку, некоторые на спине, лапами вверх, и все были целые, не тронутые, не растрёпанные, как будто их положили.

Лапин постоял, вернулся в машину и записал в блокнот: «шламохранилище, ~20 км до н.п., не замерзает».

Вопрос, почему не замерзает, он записывать не стал, потому что вопросы в блокнот не пишут.

2

На въезде стоял обелиск.

Это был куб — нет, не куб, а неровный блок метра в два, поставленный на бетонное основание, и Лапин сначала принял его за бетон тоже, а потом увидел, что материал живой: серо-розовый, полупрозрачный по краям, с прожилками, и на срезе он ловил свет так, как бетон не умеет. По основанию шла надпись бронзовыми буквами: СОЛЬ ЗЕМЛИ ПЕРМСКОЙ. Одна буква отвалилась, и от неё остались две дырки от штифтов.

Перед обелиском стояли три машины с лентами.