Алексей Хромов – Верхосолье (страница 4)

Мальцев вытирает ладонь о штаны. На штанах остаётся мокрое пятно, которое к утру высохнет и станет белым и жёстким, и эти штаны потом будут лежать в шкафу двадцать девять лет невыстиранными, но об этом сейчас никто не знает.

— Отметь в журнале, — говорит Мальцев.

Тиунов отмечает в журнале.

Время — два часа двадцать восемь минут. Эта запись впоследствии окажется единственным документом, составленным в четвёртой панели двенадцатого апреля, и в ней будет три слова: «капёж, кам. 9».

3

В три часа сорок минут звук меняется.

Сначала это не звук, а давление: закладывает уши, как в клети. Люди перестают делать то, что делали, и стоят. Комбайн работает ещё секунд двадцать, потом машинист сбрасывает обороты, и в наступившей тишине становится слышно.

Это ровный низкий гул, и он не приближается — он уже везде. Он идёт из кровли, из почвы, из-за спины. Он похож на то, как гудит в трубе, если открыть кран на весь дом.

Свет в панели мигает дважды и гаснет.

Остаются фонари на касках: двадцать один луч, и все они поворачиваются в одну сторону, потому что с той стороны идёт воздух. Воздуха здесь не бывает. Вентиляционная струя тут слабая, её задают в другую сторону, и человек, простоявший в четвёртой панели двенадцать лет, знает свой воздух как своё дыхание.

Воздух идёт сильно и пахнет вымытым полом.

Дальше — бегут.

Между забоем и сбойкой девятьсот метров. Это плохие девятьсот метров: рельсы сняты, шпалы лежат вразброс, кабель провис, и в трёх местах на почве навалена просыпь по колено. Люди бегут по этому в сапогах сорок третьего размера, спотыкаются, поднимаются, снова бегут, и никто не кричит, потому что на бегу не кричат, а дышат.

Ноги мокрые становятся на четвёртой минуте.

Вода тёплая.

Это единственное, о чём потом будут говорить все девятеро, каждый по отдельности, разными словами, в разное время, с разницей в тридцать лет: она тёплая. Не ледяная, как в реке, не холодная, как в колодце, — тёплая, чуть теплее тела, и от этого нельзя понять, поднялась она до колена или до бедра, потому что кожа её не отделяет от себя.

На седьмой минуте вода по пояс, и идёт она уже не по почве, а по всей выработке, как воздух, — то есть везде.

Она несёт кусками соль, обрывок конвейерной ленты, чью-то каску, банку, пустой ящик из-под электродов. Всё это обгоняет людей и уходит вперёд, к сбойке, потому что сбойка ниже.

Кто-то падает. Его поднимают за шиворот и за пояс, ведут дальше вдвоём, потом втроём. Кто-то остаётся сзади, и это замечают, и не возвращаются, потому что вернуться означает идти против воды, а против такой воды не идут — это знает каждый, кто хоть раз пробовал войти в реку выше пояса.

Луч фонаря в воде не светит. Он лежит на поверхности белым пятном и никуда не проникает.

4

Гермодверь номер девять стоит в сбойке между четвёртой панелью и главным вентиляционным штреком.

Это лист стали в раме, полтора на два метра, с четырьмя клиновыми затворами и штурвалом посередине. На двери белой краской по трафарету написан номер, а под номером, ниже, кем-то от руки приписано: «не закрывать без команды».

Дверь никогда не закрывали. Её проверяют раз в квартал, смазывают, крутят штурвал в обе стороны и записывают, что она исправна.

К двери выходят по одному.

Первым — Пепеляев, за ним Кожин, за ним Вахрушев, потом Рыков, Лунегов, Чазов, Шульгин, Тиунов. Последним — Мальцев, потому что горный мастер выходит последним, это записано в инструкции, и Мальцев эту инструкцию сдавал в марте на «хорошо».

Их девять.

Вода идёт за ними в сбойку и стоит уже по грудь.

В сбойке есть телефон — аппарат в железном ящике на стойке, и трубка на витом шнуре, и этот телефон работает, потому что линия идёт по вентиляционному штреку, а вентиляционный штрек ещё сухой.

Мальцев берёт трубку и говорит с диспетчерской.

Он говорит короткими фразами, повторяя каждую дважды, потому что вода шумит и потому что диспетчер тоже повторяет. В диспетчерской в это время находятся четыре человека, из них двое стоят.

— Четвёртая тонет. Четвёртая тонет.

— Слышу. Люди?

— Девять у двери. Девять.

— Где остальные?

Мальцев поворачивается и светит назад, в сбойку. Луч упирается в воду.

— Не знаю.

— Кто конкретно?

Мальцев начинает называть, кого он видит, и это оказывается быстрее, чем называть, кого он не видит. Он называет восемь фамилий. Диспетчер записывает.

— Горев где?

— Который?

— Горнорабочий. Молодой.

— Не знаю.

Эта фраза — «который?» — будет позже стёрта из всех пересказов. Она не попадёт ни в один документ, потому что документов о разговоре не составляется, а магнитофона в диспетчерской нет с семьдесят девятого года, когда его сняли для актового зала.

В трубке слышно, как в диспетчерской кто-то говорит другому человеку что-то не в трубку. Потом диспетчер возвращается и произносит:

— Директор в панели. Спустился в ноль сорок с вами, пошёл в четвёртую.

Мальцев молчит секунды три.

— Понял.

— Отсекайте.

— Повтори.

— Отсекайте, — говорит диспетчер. — Есть команда отсекать.

Чья это команда, он не говорит, а Мальцев не спрашивает. В сбойке шум, и вопрос занял бы время, и после будет установлено, что в эту минуту в диспетчерской, кроме диспетчера, находились ещё трое, из которых один впоследствии переведён в Соликамск, второй умер в девяносто первом, а третий на все вопросы отвечал, что не помнит, кто где стоял.

5

Штурвал берут вчетвером, потому что одному не хватает.

Он идёт туго — не оттого, что заело, а оттого, что резьба забита солью, той самой, которую тут не замечают. Каждый оборот отдаёт в плечи. Оборотов нужно одиннадцать.

Считают вслух. Считает Кожин, потому что он стоит с краю и ему видно риску на штоке.

— Три. Четыре.

Вода в сбойке за это время поднимается ещё на ладонь. Она подходит к нижней кромке двери и начинает переливаться через порог в вентиляционный штрек — тонко, ровно, как из ванны.

— Семь. Восемь.

Кто-то говорит, что надо подождать.

Он говорит это негромко, и слышат его не все, и потом, много лет спустя, при опросах, четверо скажут, что этого не было, трое — что было, и один назовёт фамилию, а другой назовёт другую.

Штурвал не останавливается.

— Одиннадцать.

Клинья садятся в гнёзда. Затворы опускают по одному, сверху вниз, слева направо, как учили, и каждый затвор садится с одним и тем же звуком, и звук этот — короткий и высокий, будто чем-то маленьким ударили по чему-то большому.

Последним закладывают стопорный болт.