Алексей Хромов – Верхосолье (страница 3)

Она дошла до дома, отперла машину, села и закрыла дверь.

На часах на панели было 9:31.

5

Стёкла запотели изнутри почти сразу.

Рация лежала на пассажирском сиденье. Она сказала её позывной в девять тридцать девять, потом в девять сорок шесть, потом в девять пятьдесят три, и между вызовами шипела ровно и негромко, как капало там, внизу, за стенкой.

Двигатель Валя не заводила.

Решётка обдува на торпеде состояла из вертикальных рёбер. Их было девять. Она посчитала их слева направо, потом справа налево, и оба раза вышло девять, и это было правильно, и от того, что это было правильно, ничего не стало легче.

Сапоги стояли мокрые в лужице на резиновом коврике, и вода из них уже подсыхала по краям белым.

Через дорогу, у первого подъезда, женщина выбивала половик о перила. Удар, пауза, удар. Валя сосчитала до одиннадцати, потом женщина ушла, потом вернулась с другим половиком и начала сначала.

В десять одиннадцать она вытерла лицо рукавом, дважды, взяла рацию и нажала тангенту.

— Тридцать четвёртый, на приёме.

— Тридцать четвёртый, где вы ходите? — сказал дежурный.

— По существу вызова, — сказала Валя. — Докладываю. Четвёртого апреля в шесть двадцать во дворе средней школы номер два, город Верхосолье, произошло обрушение грунта. Провал ориентировочно три с половиной метра в поперечнике, глубина по замеру четыре метра, на дне полость с рассолом. В полости на выступе обнаружено тело.

— Тело чьё?

Пауза была короткая. Валя потом много раз проверяла себя и каждый раз честно устанавливала, что пауза была короткая, потому что она успела за это время сделать вдох и ничего больше.

— Труп мужчины, — сказала она. — Личность не установлена. Возраст ориентировочно от сорока до шестидесяти. Признаков насильственной смерти при визуальном осмотре не наблюдала. Прошу направить следственно-оперативную группу и специалиста, доступ в полость возможен только с использованием снаряжения.

— Приняли. Записываю: неустановленный мужчина.

— Неустановленный мужчина, — повторила Валя.

— Валь, — сказал дежурный уже нормальным голосом, — а он там давно?

— Не знаю.

— Ну а на вид?

— На вид, — сказала Валя, — он там недавно.

Она положила рацию на сиденье и посмотрела на телефон.

Два пропущенных. Оба от матери. Первый в семь ноль пять, второй в семь двенадцать.

Валя держала телефон в руке минуты полторы, потом положила его экраном вниз на панель и завела машину. Печка дунула холодным, и через девять рёбер обдува пошёл воздух, и стекло стало проясняться снизу вверх — сначала капот, потом двор, потом мужчина, стоявший на другой стороне улицы у мусорных баков.

Это был Пётр Ильич Кожин, семьдесят один год, пенсионер, Горняков, шестнадцать. Он стоял в расстёгнутом пальто, без шапки, с пустым бидоном в руке, и смотрел не на неё, а поверх крыш — туда, где над деревьями торчал ржавый копёр второго рудника, единственное, что видно из любой точки города.

Валя опустила стекло.

— Пётр Ильич.

Он повернулся и подошёл, и лицо у него было доброе и растерянное, как всегда.

— Валечка. Говорят, во второй школе провалилось.

— Провалилось.

— Глубоко?

— Четыре метра.

Кожин покивал, посмотрел на бидон, зачем-то переставил его в другую руку.

— Значит, вышел, — сказал он.

Валя ничего не ответила. Он этого, кажется, и не ждал: постоял ещё немного, сказал «ну, дай Бог», и пошёл к магазину, и шёл он медленно, аккуратно обходя лужи, как ходят люди, у которых сегодня ещё много дел.

Валя сидела и смотрела ему вслед, пока он не свернул.

Потом она достала из бардачка блокнот, открыла на чистой странице и записала, как её учили записывать со слов очевидцев, дословно и в кавычках, одно короткое предложение.

И только дописав, поняла, что не спросила его — кто.

Глава 2. Двенадцатое апреля

1

В ноль часов сорок минут клеть уходит вниз.

В клети двадцать один человек. Они стоят плотно, лицом в одну сторону, потому что иначе не помещаются, и держатся не за поручень, а друг за друга. Свет в стволе идёт полосами: отметка, темнота, отметка, темнота. Отметок девять. Считать их — привычка, от которой не отучаются: человек, спускавшийся сюда двадцать лет, всё равно считает, хотя знает результат.

Внизу тепло. Наверху минус шесть и наледь на ступенях, а здесь плюс восемнадцать и сухо, и первое, что делают все, выйдя из клети, — расстёгиваются.

Воздух пахнет не землёй. Он пахнет вымытым полом.

Соль здесь везде и ни в чём не участвует: она на почве, на кровле, на плечах, она хрустит под сапогом, она набивается в резьбу и в замки, она садится на ресницы. Её не замечают. Хлеб берут с собой в газете, а соли с собой не берут.

По околоствольному двору идут пешком до депо, дальше — электровозом. Двадцать одна каска, два аккумуляторных фонаря на бригаду сверх нормы, самоспасатели у каждого на поясе. Самоспасатели не проверяют. Их не проверяют никогда, потому что за одиннадцать лет работы рудника они ни разу не понадобились, а вещи, которые ни разу не понадобились, перестают быть вещами и делаются частью пояса.

В наряде на смену, в графе «задание», написано: выемка целика в камере девять, четвёртая панель.

Наряд подписан начальником участка. Против графы «основание» стоит прочерк.

2

Четвёртая панель — самая дальняя. До неё от ствола четыре с половиной километра, и последние девятьсот метров электровоз не идёт, потому что путь снят ещё в феврале и не восстановлен.

Камеры здесь высокие, метров по пять, и в свете фонаря кровля кажется не каменной, а стеклянной: слои идут волной, красное с белым, красное с белым, и волна эта неподвижна двести миллионов лет. Люди, работающие тут по двенадцать лет, на кровлю не смотрят. Смотрят приезжие и школьники на экскурсии.

Целик — это то, что оставлено. Между камерами стоят колонны нетронутой породы, и на них лежит всё, что сверху: кровля, вода, город, школа, дом на Первомайской. Целик не добывают. Целик — это часть пласта, которая переведена в разряд не-руды одним движением карандаша по плану горных работ, и с этой минуты она не деньги, не тонны и не план, а то, на чём стоят.

Целик в камере девять начали рубить восьмого апреля.

Об этом говорят так:

— Сказали рубить.

— Ну.

— Так и сказали?

— А ты сходи спроси.

Больше об этом не говорят. Комбайн заходит в колонну с южной стороны, снимает первый рез, самоходный вагон отвозит соль на конвейер, конвейер уносит её в сторону ствола, наверх, на фабрику, в отвал, в вагоны, в железную дорогу, в страну. Работа идёт нормально. За смену дают сто двадцать тонн, что на восемь тонн выше плана, и об этих восьми тоннах в конце смены будет отдельная запись.

В два часа десять минут проходчик Тиунов замечает, что на стенке в семнадцати метрах от забоя мокро.

Он трогает мокрое пальцем и пробует на язык, как пробуют все и всегда. Вкус обыкновенный. Соляной рудник течёт всегда — где-то капает, где-то потеет, и на каждый капёж заведена карточка, и по карточкам ведётся журнал, и журнал сдаётся ежемесячно.

Тиунов говорит об этом горному мастеру Мальцеву. Мальцев идёт, смотрит, кладёт ладонь на стенку, держит секунд десять.

— Давно так?

— Не знаю. Сегодня увидел.