Алексей Хромов – Верхосолье (страница 2)

За гардеробом, в тупике коридора, был школьный музей — застеклённые стенды, вымпелы, макет комбината из оргстекла и фотографии выпусков вдоль всей стены, от шестьдесят четвёртого года и дальше, ряд за рядом, овал за овалом. Стёкла там протирали к каждому Дню города, и в них отражался коридор. Валя простояла там, пропуская мимо себя четвёртый «Б», секунд двадцать, лицом к коридору и спиной к стеклу.

Четвёртый «Б» прошёл, и за ним шёл второй «А», и одна девочка отстала, потому что у неё расстегнулся портфель, и Валя присела, собрала с пола пенал, линейку и яблоко и всё это ей отдала.

— А правда, что там дырка до самого низа? — спросила девочка.

— Не до самого.

— А до какого?

— Иди, тебя ждут.

Девочка пошла и через три шага обернулась, и Валя увидела, что она не боится. Никто из них не боялся. Они выросли в городе, где земля иногда кончается, и им объяснили это в том же возрасте, в каком объясняют про горячий чайник.

Потом она пошла звонить в Березники.

3

В Березниках сказали: расчёт выйдет, время в пути два часа, дорога после Суши перемёрзла и раскисла, так что, может, два с половиной. Спросили, есть ли угроза жилым зданиям. Валя сказала, что котельная в девяти метрах и что котельная отапливает школу и два дома по Горняков. Ей ответили, что поняли, и попросили обозначить периметр.

Периметр был обозначен.

В восемь сорок Валера принёс со склада алюминиевую трёхколенную лестницу и капроновую верёвку с курсов ГО, ещё в заводской упаковке, и сказал, что вниз полезет он.

— Вы полезете, — сказала Валя, — а я потом буду писать, зачем гражданский лез в необследованную полость.

— А вы, значит, не гражданская.

— Я при исполнении.

Он посмотрел на неё, как смотрят на человека, которого знают с четырёх лет, и стал вязать узел.

Лестницу опустили с целого края. Она встала не сразу — сначала ушла куда-то вбок, потом упёрлась. Валя обвязалась под мышки, дважды подёргала верёвку, спустилась на две ступени и остановилась, чтобы посмотреть на стенку в упор.

Стенка была слоёная. Сверху — сорок сантиметров грунта с корнями, потом суглинок, потом полоса светлее, потом длинная белая жила, шедшая наискось и уходившая внутрь, и вдоль этой жилы всё было мокрое и блестело. Она тронула белое пальцем и, не думая, поднесла палец к губам.

Соль. Не та, что в пачке, а горькая, с железом, и от неё сразу стало сухо во рту, как после долгого крика.

Сверху сказали:

— Валентина Сергеевна?

— Спускаюсь.

Дальше воздух стал другой. Не холоднее — плотнее. Наверху, во дворе, было слышно, как гудит котельная и как в школе за двумя рядами окон одновременно двигают стулья, а на глубине двух метров всё это исчезло, и осталось только капание в стороне, справа, за стенкой, ровное и очень частое, как будто там что-то отсчитывали.

Она включила фонарь.

Вода стояла внизу неподвижно, и на её поверхности лежала плёнка, как на остывшем супе. Валя опустила ногу и поняла, что дна нет там, где она думала: лестница стояла на выступе, а от выступа шло дальше вниз, и вниз уходило черно.

Она встала на выступ. Воды было по щиколотку, потом, когда она сделала шаг, по колено. Сапоги промокли сразу, и вода была не ледяная, а просто холодная, и это оказалось хуже, чем если бы она была ледяная.

Свет фонаря доставал недалеко. Полость уходила вбок, под школьный двор, и там, куда луч не добивал, было не темно, а никак — как будто пространство в той стороне просто не предусмотрено. Стены были не земляные. Стены были в потёках, и потёки застыли натёками, слоями, как в пещере, и по этим натёкам вода когда-то сходила очень долго и очень ровно.

Валя повела фонарём вправо, туда, откуда капало.

Человек лежал в трёх шагах.

Он лежал на том же выступе, головой к ней, чуть на боку, и вода стояла ему по щеку — левая половина лица была под водой, правая над. Одна рука была вытянута вдоль тела, вторая подвёрнута. Он был в рубашке и в ватнике, и ватник разбух и разошёлся по шву на плече.

Первое, что Валя подумала, было: он чистый.

Потом она подумала: он белый.

Кожа у него была не серая и не синяя, а именно белая, ровная, слегка блестящая, и она нигде не была порвана. Она была натянута, как бумага на рамке: под ней очень чётко читались скулы, ключица в вырезе рубашки, сухожилия на кисти. Волосы лежали мокрыми прядями и были длинные, ниже уха, но подстриженные — кто-то стриг их, неровно и давно. Ногти на вытянутой руке были обрезаны коротко.

Глаз, который был над водой, был открыт и белый весь, целиком, без зрачка.

Валя стояла и светила ему в лицо, потому что рука с фонарём не двигалась.

Она не считала. Она обнаружила это позже, вечером, когда разбирала день по кускам: там, внизу, она не посчитала ничего — ни шагов, ни ступеней лестницы, ни капель. Впервые с шестнадцати лет счёт просто выключился, как выключается свет во всём подъезде, когда выбивает автомат.

Вода не двигалась. Плёнка на ней стояла ровно, и в плёнке отражался фонарь, и по краям выступа, там, где вода уже сошла и подсохла, лежала белая кайма в палец толщиной, и на воротнике ватника тоже была белая кайма, и в волосах, у самого пробора, белым было забито до кожи.

Рубашка на нём была старая. Воротник вытерся до основы, и в двух местах его штопали — аккуратно, мелким стежком, ниткой другого оттенка.

Рядом с его плечом, на выступе, лежало что-то белое, свёрнутое вчетверо и разбухшее от воды. Валя посветила туда и не стала трогать. Это была ткань. Больше о ней сказать было нечего — она лежала свёрнутая, как кладут в шкаф, а не как роняют.

У его правой руки, в двадцати сантиметрах, лежала батарейка. Пальчиковая, обыкновенная, с полустёршейся надписью. Она лежала на сухом, выше воды, и на ней тоже был белый налёт.

Валя присела, упёршись рукой в стенку. Стенка была мягкая и подалась.

Ему было не сорок и не шестьдесят. Это Валя поняла сразу и не смогла бы объяснить: возраст стоял на его лице не так, как стоит на лицах в Верхосолье, где мужчины к пятидесяти делаются одинаково жёлто-красными и одинаково тяжёлыми. Этого никогда не жгло солнцем. Этого никогда не жгло ветром с отвалов. Кожа у него была младше его самого лет на двадцать, и от этого лицо казалось не молодым, а невозможным — как вещь, вынутая из шкафа, где её сложили в другой стране и в другое время.

Она смотрела на его лицо ещё какое-то время — потом оказалось, что это было почти четыре минуты, потому что Валера наверху успел трижды крикнуть и один раз подёргать верёвку.

Она не сказала вслух ни слова. Она открыла рот и закрыла его.

Наверху крикнули в четвёртый раз, и она ответила, что поднимается, и голос вышел совершенно обычный, рабочий, и от этого ей потом было хуже всего.

4

Наверху пахло весной и котельной.

Валера подал ей руку и вытянул на асфальт, и она села на бордюр, потому что стоять было неудобно, и стала отвязывать верёвку. Узел набух и не шёл. Пальцы были в белом. Она вытерла их о штанину, и на форменной ткани остались две светлые полосы, которые потом не отстирались.

— Ну? — сказал Валера.

Собрались все: истопник, две уборщицы, Нина Аркадьевна, физрук, охранник Гена и человек шесть с улицы, которых никто не звал. Они стояли за лентой полукругом и молчали. Ни один не подошёл к краю.

— Там человек, — сказала Валя.

Никто не ахнул.

Позже, много позже, когда следователь из Перми будет по третьему разу спрашивать её, как реагировали присутствующие, она честно ответит: «Присутствующие вели себя спокойно», и он посмотрит на неё длинно и ничего не запишет.

Нина Аркадьевна прижала ладонь к горлу и спросила:

— Утонул?

— Не знаю.

— Господи. Господи, а кто?

— Не установлено.

Уборщица тётя Рая перекрестилась и сказала:

— Ну хоть не наш.

Валя подняла на неё глаза. Тётя Рая уже отворачивалась и застёгивала халат, и лицо у неё было такое же, как за минуту до этого.

— Двор закрыт, — сказала Валя, вставая. — Никто не подходит. Валера, лестницу оставь как есть, ничего не трогай. Нина Аркадьевна, вторую смену на сегодня отмените и напишите объяснение, что по моему требованию.

— А что писать?

— Что по моему требованию.

Она пошла со двора мимо ленты, мимо турника, мимо будки, и в спину ей никто ничего не сказал. Это было нормально: люди расступались перед формой всю её жизнь. Ненормально было другое, и она поняла это только на углу: за два часа никто не спросил её, как он туда попал.