Алексей Хромов – Верхосолье (страница 1)

Алексей Хромов

Верхосолье

От автора

Верхосолья нет.

Есть Верхнекамье, есть калийные рудники, есть города, стоящие на пустотах, которые они сами под собой и выработали, и есть провалы, которые в этих городах случаются и которым дают имена, как дают имена ураганам. Есть люди, живущие над ними тридцать, сорок, пятьдесят лет и знающие про свою землю больше, чем им хотелось бы знать. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году в один настоящий рудник Верхнекамья пришла вода, и рудник был потерян. Всё, что происходит в этой книге, там не происходило.

Геология здесь взята с натуры, а город и все его жители выдуманы от первой фамилии до последней. Совпадения имён, улиц и табельных номеров случайны, и если кто-нибудь узнает в этой книге свой подъезд, я прошу считать, что он ошибся.

Это детектив, и в нём есть тело, следователь и разгадка. Но написан он не про то, кто, а про то, куда девать.

Я много лет думал об одном простом наблюдении: люди ломаются не от того, что случилось, а от того, что случившееся некуда положить. Горю нужно место — как чемодану. Не дашь места — оно будет стоять посреди комнаты, и человек будет об него биться каждое утро, всю жизнь, и никогда не назовёт причины. И тогда любое место, самое неудобное и самое неправильное, оказывается лучше, чем никакое. Люди построят для своей вины сарай, поставят его на болоте и будут ходить туда по расписанию — потому что дом с сараем стоит, а дом без сарая нет.

Про это книга. Остальное — обстоятельства.

Читателю полезно знать про её устройство две вещи.

Первое. Здесь два способа рассказывать, и они чередуются. Часть глав написана обычной прозой, от лица человека, у которого есть имя, память и своё мнение. Часть — безличным настоящим временем, тем языком, каким составляют акты, наряды и справки: «производится», «устанавливается», «говорится ему». В этих главах нет рассказчика, и искать его не надо. Так говорит документ, и я не смог придумать честнее способа показать то, что в этом городе не сумел рассказать ни один человек ни одному другому человеку за тридцать лет.

Второе — и это обещание, которое я даю заранее, чтобы его можно было проверить.

В книге три главы, в которых происходит невозможное. Ни в одной из них ничего сверхъестественного не происходит. У каждого такого случая есть полное, скучное, физически исполнимое объяснение, и оно читателю дано — не в примечании и не в финале, а на месте, среди прочих подробностей, так что мимо него легко пройти. Я нигде не пользуюсь чудом, чтобы связать концы.

Но и обратного я не обещаю. Каждое объяснение закрывает всё, кроме одной детали. Всегда одной. Какой именно — в каждом случае разной, и я не буду показывать пальцем.

Есть в этой книге и то, что не объясняется вообще. Три или четыре вещи: пропавший человек, два ключа, одна батарейка. Я оставил их так намеренно. В настоящих делах всегда остаётся папка, которая не идёт в суд, и следователь её не выбрасывает, и через двадцать лет она лежит у него всё там же.

И последнее.

Соль — вещество, которое ничего не делает. Она не горит, не гниёт, не растёт и не портится. Она просто лежит там, куда её положили, двести миллионов лет, и на ней держится всё, что сверху: кровля, вода, город, школа, дом на Первомайской. А потом кто-нибудь переводит её из одного разряда в другой одним движением карандаша по плану горных работ.

Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать до начала.

Дальше — двенадцатое апреля.

Глава 1. Четвёртое апреля

1

Телефон зазвонил в шесть сорок, и Валя, ещё не открыв глаз, успела подумать, что для матери рано.

Звонила не мать. Звонила Нина Аркадьевна, завуч второй школы, и говорила она так, как говорят люди, заранее решившие не пугать: медленно, с паузами в середине слов.

— Валентина Сергеевна, у нас во дворе яма.

— Большая?

— Я не знаю, как это называется. У нас во дворе не стало земли.

Валя села. Пол был холодный, как всегда в апреле, когда отопление уже сбавили, а на улице ещё минус. Она посчитала, не думая об этом: тапки, две штуки, оба на месте; стул; куртка на стуле; кобура в ящике; ключи на гвозде, три штуки на кольце и один отдельно. Один отдельно она посмотрела дольше, чем остальные, и отвернулась.

— Детей увели?

— Первая смена приходит к восьми. Сейчас только дежурные и котельная.

— Никого во двор не выпускать. Никого. Я через десять минут.

Она натянула форменные брюки, свитер под китель, взяла со стола вчерашний бутерброд, который сделала себе с вечера и не съела, и, уже в дверях, сняла с него колбасу, съела колбасу, а хлеб положила обратно на тарелку. Тарелка была одна. Ложек в сушилке было девять — она их не считала, она их знала.

На улице стояла оттепель — та первая, апрельская, от которой в Верхосолье не становится ни светлее, ни легче. Снег осел и лежал по обочинам ноздреватыми грядами, и в срезе у самого асфальта был виден весь год: серая полоса, жёлтая полоса, опять серая, тонкая белая — февральская, когда фабрику останавливали на четыре дня. Снег здесь никогда не скрипел. Приезжие всегда замечали это первым и говорили об этом с таким видом, будто сделали открытие: слушайте, а у вас снег не скрипит. Им объясняли про соль. Они кивали и через день переставали слышать.

С севера, над крышами, стояли отвалы — три белые плоские горы, на которых с ночи ещё горели прожектора фабрики, хотя рассвело. Валя не смотрела в ту сторону. Она смотрела под ноги, потому что на Первомайской третий год не чинили тротуар и весной он вспучивался плитами.

До школы было четыреста метров. Она пошла пешком, а машину оставила у подъезда, и потом целый день жалела об этом ровно один раз — когда надо было сесть и закрыть за собой дверь.

Город в это время просыпался сверху вниз: сначала окна на пятых этажах, потом на четвёртых, потом внизу открывался ларёк у автостанции. От Тёплого через дворы тянуло паром — в апреле он держался до половины восьмого и шёл низко, вдоль земли, так что дома по Горняков стояли отрезанные по колено. Пахло, как пахнет здесь всегда в оттепель: мокрым бетоном, углём из котельной и ещё чем-то минеральным, чему приезжие не находят названия, а местные не находят повода искать.

У седьмого дома по Первомайской ей встретилась Люба Кожина с сумкой и сказала, что в магазин привезли молоко, и Валя ответила, что хорошо. Больше на улице никого не было. Позже, вспоминая это утро, она удивлялась, до чего долго — минут двадцать — город ещё ничего не знал, и как ровно, без всякого перехода, эти двадцать минут кончились.

2

Двор второй школы был длинный, вытянутый между спортплощадкой и котельной, и всю жизнь Вали в нём ничего не менялось: те же ворота без сетки, тот же турник, та же будка трансформаторной с надписью, которую закрашивали каждое лето.

Теперь в нём не было куска земли.

Дыра лежала между турником и углом котельной, ближе к котельной. Валя прошла по стеночке, встала на бордюр и посмотрела сверху. Провал был почти круглый, метра три с половиной в поперечнике, с одним обрушенным краем, где асфальт свисал вниз коржом и держался на арматуре. Края были свежие, не осыпавшиеся: земля не растрескалась, а просто кончилась.

От угла котельной до края было девять метров. Она посчитала шагами, потом посчитала ещё раз, обратно.

Внизу стояла вода. Не блестела — стояла, ровно, без всякого движения, и была не чёрная, как в колодце, а мутно-белёсая, будто в неё вылили молоко.

Пахло погребом и стиральным порошком.

— В шесть двадцать, — сказала за спиной Нина Аркадьевна. Она стояла в накинутом на плечи пальто и в туфлях. — Валера вышел котельную открывать и услышал.

— Что услышал?

— Он говорит, шорох. Не грохот, а как будто мешок сахара высыпали. И потом внизу вода — ух.

— Ух?

— Ух, — повторила Нина Аркадьевна виновато. — Я не знаю, как это записать.

— Так и запишем.

Валя достала телефон, сфотографировала провал с четырёх сторон, потом ещё раз с угла котельной, чтобы в кадр попала стена и труба, потому что провалы фотографируют с привязкой к строению, — этому её учили один раз, в две тысячи первом, и с тех пор больше никто не учил.

В багажнике у неё лежал моток сигнальной ленты. Ленты хватило на две трети периметра. Остальное добрали бельевой верёвкой из котельной, серой и жёсткой, всей в узлах, и физрук Валера вбивал колышки в мёрзлую ещё землю обухом топора, и на каждом ударе с турника ссыпался снег.

К половине восьмого стали приходить дети.

Они приходили с двух сторон — от автостанции и от Горняков, — и первые же, увидев ленту, побежали, а те, кто был позади, побежали за первыми. Валя стояла у ленты и говорила одно и то же, одними словами, потому что так проще:

— Идём в школу. Прямо в школу. Никто не задерживается, никто не подходит к ограждению, все идут в школу.

Они шли в школу и смотрели через плечо. Один мальчик, класса третьего, в шапке с помпоном, встал перед ней и спросил серьёзно:

— А это до самого низа?

— Это до воды.

— А вода до самого низа?

— Иди в школу, — сказала Валя.

Младшие классы выводили с восьми до восьми двадцати. Она стояла в вестибюле у гардероба и считала: три класса по коридору направо, три налево, потом вторые, потом третьи. Всего девять кабинетов на первом этаже. Дети шли по стенке, парами, с портфелями, как на пожарной тревоге, и учительницы говорили «спокойно, не бежим» тем самым голосом, каким это говорят двадцать лет подряд.