Алексей Хромов – Верхосолье (страница 6)

Лапин притормозил, потому что головная перегородила полосу. Из второй вылезали девушки в одинаковых платьях и в пуховиках поверх платьев, придерживая друг друга за локти, потому что вокруг основания было грязно и таял снег. Невеста стояла у самого блока. На ней тоже был пуховик, накинутый, а под ним белое, и подол она держала в кулаке, высоко, и снизу были видны кроссовки.

Она отпустила подол, наклонилась к камню и провела по нему двумя пальцами.

Потом поднесла пальцы ко рту.

Она сделала это очень быстро и очень буднично, так, как поправляют волосы, — и все, кто стоял вокруг, в ту же секунду занялись чем-то другим: жених смотрел в телефон, свидетель закуривал, водитель первой машины гудел. Никто на неё не смотрел. Ни одна из девушек не засмеялась.

Лапин объехал их по обочине и в зеркале увидел, что на боку блока, на высоте примерно её роста, есть углубление — ровная плавная выемка, будто в камне сидело что-то круглое и его вынули.

3

Верхосолье начиналось сразу.

Не было ни окраины, ни частного сектора, ни постепенности: лес, поле, знак, и уже пятиэтажки. Дома стояли лицом к дороге, штукатурка серо-жёлтая, балконы застеклены кто чем. Снег вдоль тротуаров лежал грядами, и в срезе гряды шли полосами — тёмное, светлее, тёмное.

Он ехал по улице Горняков со скоростью тридцать и смотрел по сторонам, как смотрят все командированные в первые полчаса, — то есть без всякой пользы, просто чтобы потом сказать, что видел.

Магазин «Магнит». Магазин «Пятёрочка». Аптека, закрытая. Аптека, открытая. Двухэтажное здание с вывеской «ДК Калийщик», у которого горела половина букв, и это была не поломка, а именно половина: горела правая часть, левая нет. Автостанция — навес, шесть скамеек, касса с окном, заклеенным изнутри плёнкой.

Он оставил машину у автостанции, потому что был голоден и потому что рядом торговали.

В киоске взял два пирожка с капустой и чай в пластиковом стакане. Чай был горячий насквозь, стакан обжигал, и Лапин держал его через рукав, стоя у столика на одной ноге, вкопанного прямо в асфальт.

Собака подошла на третьей минуте.

Она была рыжая, некрупная, с висячим ухом, и у неё не было задней левой лапы — не культя, а просто ровное место, зажившее давно и аккуратно. Она подошла и села в полутора метрах, и сидела прямо, не поскуливая, не заискивая, а как садятся в очередь.

Лапин отломил половину второго пирожка и бросил.

Она поймала не глядя.

— Не кормите, — сказала женщина из киоска, не поднимая головы. — Она у нас откормленная.

— Вижу.

— У неё четверо кормят. Кто чем.

— А зовут как?

Женщина подумала.

— По-разному, — сказала она. — Кто как назвал, тот так и зовёт.

Лапин допил чай, поставил стакан в урну и посмотрел на собаку. Собака смотрела на него. Она была совершенно спокойна, и в этом спокойствии было что-то нехорошее, чего он не сумел бы назвать: так спокойны бывают не сытые животные, а животные, которые твёрдо знают расписание.

4

Гостиница называлась «Заря» и занимала первый этаж жилого дома по Первомайской, семь.

За стойкой сидела женщина лет шестидесяти и смотрела телевизор, стоявший в углу на холодильнике. Шли новости. Лапин положил на стойку паспорт и командировочное и стоял, глядя в сторону, пока она переписывала.

— Одиннадцатый номер. Горячая с шести до двенадцати и с восьми вечера.

— Хорошо.

— Вы надолго?

— На две недели.

Она подняла глаза, оценила, кивнула. Диктор в углу сказал что-то про Сирию, потом заиграла заставка, короткая и бодрая.

— Извините, — сказал Лапин. — Можно потише?

Женщина, не оборачиваясь, взяла пульт и убавила до нуля. Картинка осталась.

— Вы откуда сами?

— Из Перми.

— А-а, — сказала она с уважением.

Номер был на втором этаже, окном во двор. Лапин поставил сумку, не разбирая, подошёл к окну и открыл форточку.

За стеной, в санузле, гудело.

Он послушал. Это был не тот гул, какой бывает от стояка, когда наверху набирают воду, — этот шёл ровно, без изменения, низко, и в нём не было ничего периодического. Лапин постоял, потрогал плитку ладонью — плитка была холодная — и закрыл дверь в санузел.

Гул стал тише, но не прекратился.

Участковый ждала его у отдела, на улице, хотя было холодно.

— Рыкова Валентина Сергеевна.

— Лапин Марк Витальевич. Поедем сразу.

Она села за руль своей машины, он рядом. В салоне было чисто до странности: ни бумажки, ни стакана, ни зарядки, только на панели лежал блокнот и рядом ручка, параллельно блокноту.

— Через школу поедем.

— Там уже ничего нет.

— Всё равно.

Она свернула. Двор второй школы был перегорожен по всей ширине сеткой на металлических стойках — не лентой, а нормальным строительным ограждением, поставленным за сутки, и это Лапин отметил: в Перми такое ставят неделю.

Провал был накрыт щитами, между щитами торчал шланг, и в глубине двора работал насос, и вода из шланга шла в ливнёвку. Она была мутно-белая и оставляла на асфальте белый след, и след этот тянулся до самой решётки.

Свет в школе горел на втором этаже, в двух окнах.

— Занятия идут?

— Со вчерашнего дня. Вторую смену отменили, первую оставили.

— Кто решал?

— Директор, — сказала Рыкова. — По согласованию с администрацией.

Лапин посмотрел на окна ещё секунд десять. За стеклом кто-то ходил вдоль доски.

— Далеко?

— Три минуты. Это при поликлинике.

Она вела аккуратно и молчала, и Лапин молчал тоже, потому что молчать он умел долго и знал, что почти любой человек за рулём начинает говорить на второй минуте. Прошла первая минута. Прошла вторая. Рыкова переключилась на третью передачу, потом на вторую перед ямой, потом снова на третью и не сказала ничего.

Он посмотрел на неё сбоку. Ей было около тридцати, лицо было усталое, и она вела машину как человек, который в этой машине спит.

— Вы его подняли когда?

— Четвёртого, в двадцать один сорок. Раньше не могли, полость обводнённая, ждали снаряжение из Березников.

— Двадцать один сорок — это откуда?

— Из протокола осмотра места происшествия.

— А в протокол откуда?

Рыкова остановилась перед лежачим полицейским, переехала его на первой и только потом ответила: