Алексей Хромов – Верхосолье (страница 7)

— Так я его и составляла.

Трупохранилище было пристройкой к поликлинике, из белого кирпича, с отдельным входом и с двумя ступеньками, на которых стоял мешок с песком.

Внутри пахло хлоркой, и под хлоркой стоял ещё один запах, тонкий, сладковатый, который не перебивается ничем и который Лапин перестал замечать лет пятнадцать назад, а сейчас, после дороги, заметил.

В предбаннике за столом сидел эксперт и ел бутерброд.

— Звонарёв, — сказал он с набитым ртом, встал, вытер руку о халат и подал её. — Аркадий Львович. Я из Березников, меня сюда командировали, как и вас. Вы, кстати, четвёртый час моего рабочего дня, у меня их сегодня было четырнадцать.

— Часов?

— Часов. Трупов было два. — Он завернул остаток бутерброда в салфетку и убрал в карман халата, аккуратно, как кладут в карман билет. — Пойдёмте, пока я добрый.

Камер было две. Одна работала, вторая стояла с открытой дверцей, и внутри неё было темно и сухо.

— Эта с одиннадцатого года не морозит, — сказал Звонарёв. — Просили. Не дают.

Он выкатил стол.

5

Первое, что увидел Лапин, была рука.

Она лежала поверх простыни, кисть чуть подвёрнута, и рука была неправильная. Не изуродованная — неправильная по составу. Кожа лежала прямо на кости, без всего, что бывает между, и в межпальцевых промежутках была впадина, и запястье было тоньше, чем бывает у взрослого мужчины. Ногти были обрезаны коротко и ровно, под самый край.

Звонарёв снял простыню.

— Мужчина. Рост сто семьдесят восемь. Вес сорок девять.

— Сколько?

— Сорок девять. Я тоже переспрашивал.

Кожа была белая. Не бледная, а белая, ровная по всей поверхности, одинаковая на груди, на плечах, на лбу, — и Лапин понял, чего в ней нет, только через несколько секунд. В ней не было границы. У любого человека есть граница, где кончается то, что видело солнце, и начинается то, что не видело. У этого не было ни того, ни другого.

— Загара нет, — сказал он.

— Нет. И не было, я думаю, долго. Дальше смотрите глаза.

Глаза были открыты и белые целиком — роговица помутнела сплошь, как вода в стакане, куда капнули молока.

— Это посмертное?

— Частично. Тут вам никто честно не ответит, потому что он в рассоле лежал. — Звонарёв взял со стола шариковую ручку и показал ею, не касаясь. — Мышцы смотрите. Плечо, бедро. Это не истощение от голода, я вам сразу скажу, подкожная клетчатка у него есть, скудная, но есть. Это атрофия от неподвижности. Точнее — от малой подвижности. Так выглядят люди, которые много лет мало ходят и мало поднимают.

— Лежачие?

— Не лежачие. У лежачих другое. — Он помолчал. — Такое я видел один раз, в девяносто седьмом, у человека, который девять лет прожил в комнате два на три и выходил в коридор.

Лапин достал блокнот.

— Кожа как бумага, — сказал он. — Это от воды?

— Это от соли. Он лежал в насыщенном рассоле, там процессы гниения почти стоят. Мягкие ткани обезвожены и просолены. Строго говоря, вы сейчас смотрите не на труп, а на продукт.

— Продукт чего?

— Консервирования, — сказал Звонарёв без всякого выражения. — Извините. Я четырнадцать часов.

Лапин смотрел на волосы. Они были длинные, до плеч, и в них у корней сидело белое, забитое до кожи.

— Волосы стриженые.

— Стриженые. Ножницами, неровно, кто-то другой, не сам. Последний раз, я думаю, за месяц-полтора. И побрит он был примерно за неделю до смерти, по щетине видно. — Звонарёв обошёл стол. — Ногти на руках и на ногах острижены. Тоже не сам, на правой руке аккуратнее, чем на левой.

— Кто-то за ним ухаживал.

— Кто-то за ним ухаживал.

Звонарёв приподнял простыню с другого края.

— Ноги посмотрите.

Лапин посмотрел. Ступни были узкие, и подошвы у них были гладкие, розоватые, без единой мозоли, без трещин на пятках, без ороговения по краю — такие бывают у грудных детей и у лежачих больных.

— Он не ходил?

— Ходил. Мышцы голени работали, это видно. — Звонарёв опустил простыню. — Ходил, но по ровному, недалеко и всегда обутый. Или босиком по чему-то мягкому. По земле он не ходил, Марк Витальевич. Никогда. Или очень давно.

Он потянул трупу нижнюю губу вниз.

— И вот ещё. Дёсны. Видите, край какой? Это не пародонтоз, это авитаминоз, старый, много раз пролеченный. У него было это состояние и уходило, и опять было, и опять уходило. Как по сезонам.

— По сезонам?

— Ну зимой хуже, весной лучше. — Звонарёв пожал плечами. — Как у всех нас, только сильнее. Я вам это в заключение не напишу, это не доказательство, это впечатление.

В камере что-то щёлкнуло и загудело ровнее.

— Во сколько его обнаружили? — спросил Лапин.

— В шесть двадцать. Так в протоколе.

— В протоколе со слов кого?

— Со слов участкового. — Звонарёв поднял глаза. — А что?

Лапин не ответил. Он перевернул страницу и стал писать, и писал он долго, и Звонарёв ждал, глядя в сторону, потом сказал:

— Давайте я вам главное скажу, а вы потом решите, надо оно вам сегодня или завтра.

— Говорите.

— Смерть наступила примерно три недели назад. Плюс-минус неделя. Больше месяца — точно нет.

— Это с учётом рассола?

— Это с учётом рассола, температуры плюс шесть, полного отсутствия насекомых и того, что мне пришлось считать по трём разным методикам, потому что ни одна тут не работает. — Он поднял палец. — Три недели. Мне это не нравится ровно так же, как вам.

— А что не нравится?

Звонарёв обошёл стол и приподнял верхнюю губу трупа тыльной стороной ручки.

— Вот это.

Зубы были жёлтые, ровные, целые. В четырёх стояли пломбы — серые, тусклые, с металлическим отсветом.

— Амальгама, — сказал Звонарёв. — Серебряная амальгама. Их ставили до конца восьмидесятых, потом перестали. И поставлены хорошо, аккуратно, каналы пролечены — то есть его лечили не в порядке живой очереди в поселковой стоматологии, а спокойно и не торопясь. Судя по всему, лет в семнадцать-восемнадцать. И с тех пор к нему никто в рот не заглядывал ни разу.

— Сколько ему лет?

— По зубам и по костям — сорок восемь, сорок девять. По коже и по мышцам — не берусь. — Звонарёв положил ручку. — Марк Витальевич, я вам напишу в заключении сухо, а сейчас скажу так, как думаю. Этому человеку в восемьдесят пятом году лечили зубы в хорошем кабинете. После этого он тридцать лет провёл без солнца, мало двигался, ел скудно, но регулярно, и кто-то стриг ему ногти. А умер он три недели назад.

Лапин молчал.

Молчание вышло длинное. Звонарёв выдержал секунд пятнадцать, чего почти никто не выдерживал, потом сел на табурет и стал стягивать перчатки.

— В карманах что было?