Алексей Хромов – Верхосолье (страница 9)

В кружки наливается кипяток и заварка. Сахар стоит на столе в стеклянной банке, ложка одна, её передают.

У четверых из девяти руки не в порядке.

У Тиунова тремор, мелкий и постоянный, и по поверхности чая в его кружке идёт рябь. Лунегов держит кружку в двух руках и всё равно ставит её на пол, потому что расплёскивает. У Рыкова на правой кисти сорван ноготь на среднем пальце — сорван двенадцатого апреля о раму двери и не залечен, и палец обмотан синей изолентой, потому что бинт мокнет. Мальцев сидит, положив ладони на колени, и ладони лежат ровно, и он не убирает их с коленей ни разу за два часа.

Все девять острижены коротко. Это не сговор: в бане после подъёма их мыли и стригли, потому что в волосах была соль, которая не вычёсывается.

У Шульгина на шее, под воротником, видна сыпь.

Первые сорок минут не говорит никто.

Это устанавливается не как правило, а как факт: девять человек сидят в кругу, держат кружки обеими руками и смотрят в пол, в окно, на плитку. Один раз Вахрушев встаёт и выходит. Через шесть минут он возвращается и садится на своё место.

Слышно, как за стеной в процедурной моют инструмент, как на улице разгружают машину, как в трубе идёт вода.

В шестнадцать пятьдесят фельдшер здравпункта Гиляров ставит чайник во второй раз.

3

Он говорит первым, стоя у раковины, спиной к кругу, потому что моет кружку.

Он говорит, что не будет спрашивать, как они себя чувствуют, потому что знает как. Он говорит, что не будет говорить, что время лечит, потому что время не лечит, а изнашивает, и что это разные вещи. Он говорит, что у него к ним есть одна практическая просьба, но сначала надо сделать другое.

Он просит восстановить последовательность.

Он объясняет: не рассказать, что было, а именно восстановить порядок — что за чем шло, в какую минуту, кто где стоял. Он говорит, что это не для комиссии, комиссия уехала, и что бумага останется здесь, в шкафу, и он её никому не отдаст.

Мальцев спрашивает, зачем.

Гиляров вытирает кружку полотенцем и говорит, что человек, у которого события перепутались местами, перестаёт себя узнавать, и что это лечится только одним способом — разложить обратно по порядку. Он говорит, что видел это на фронтовиках, у которых после контузии год шёл вперемешку, и что помогало не лекарство, а календарь.

Он раздаёт бумагу и карандаши.

Бумага — половинки листов из журнала учёта, карандаши химические, восемь штук, девятый Гиляров отдаёт свой.

Через четыре минуты становится ясно, что писать они не могут.

У Тиунова тремор такой, что карандаш идёт волной. Рыков пишет три слова и останавливается, потому что не помнит, как пишется «отсечка». Лунегов держит лист на колене и не начинает вовсе. Кожин пишет мелко и быстро, потом зачёркивает всё и переворачивает лист.

Гиляров собирает бумагу и карандаши обратно.

— Тогда так, — говорит он. — Вы говорите, я пишу.

Он садится к столу боком, чтобы видеть круг, кладёт перед собой общую тетрадь в клеёнчатой обложке и открывает её на первой странице.

Дальше — два часа сорок минут, из которых сорок сверх приказа.

Говорят вразнобой. Говорят одно и то же по три раза. Спорят о том, кто первым услышал гул, и не могут сойтись. Пепеляев говорит, что вода была холодная, и на него смотрят молча, и он сам поправляется: тёплая. Чазов не говорит ничего и на прямой вопрос отвечает, что не помнит, и это записывается тоже.

Хуже всего идёт середина. Начало помнят все, конец помнят все, а между гулом и дверью у восьмерых из девяти нет ничего: они называют это «бежали» и на все уточняющие вопросы отвечают «ну бежали». Гиляров спрашивает, кто в этом месте кого держал, и выясняется, что Лунегова вели, и Лунегов об этом не знал, и когда ему говорят, он не верит, а потом верит и просит воды.

Ещё выясняется, что никто не может назвать, сколько это длилось. Называют: пять минут, полчаса, минуту. Один говорит — час.

Про дверь говорят все и говорят охотно, потому что дверь — это то, что было понятно.

Про телефон говорит один Мальцев.

Он говорит: «Мне сказали отсекать». Его спрашивают, кто сказал. Он говорит: «Диспетчер». Его спрашивают, кто сказал диспетчеру. Он молчит.

Гиляров записывает: «команда на отсечку получена по телефону из диспетчерской».

Потом Кожин спрашивает, во сколько это было.

Гиляров не отвечает сразу. Он переворачивает страницу назад, ведёт пальцем и говорит:

— Четыре пятьдесят.

— Точно?

— У меня в акте.

В кабинете становится тихо иначе, чем было тихо до этого. Тиунов ставит кружку на пол. Мальцев наклоняется вперёд, упирается локтями в колени и держит голову.

— Так это мы успевали, — говорит Вахрушев.

Никто ему не отвечает.

Гиляров дописывает строку до конца, ставит точку и закрывает тетрадь.

— На сегодня достаточно, — говорит он.

4

Восьмого мая никто из девяти не уходит сразу. Они стоят в коридоре ещё минут двадцать, курят у крыльца, и расходятся не вместе, а по одному, с промежутками.

Пятнадцатого мая приходят все девять. Двадцать второго — все девять. Двадцать девятого — восемь, потому что Чазов в отгуле, и он приходит пятого июня и объясняет причину, хотя объяснять не просили.

Пятого июня Гиляров говорит про практическую просьбу.

Он говорит так.

Он говорит, что у человека внутри может завестись то, чему негде лежать. Не мысль и не чувство, а именно вещь, которая ходит по человеку кругом и нигде не останавливается, и от этого не спят, и от этого поднимается давление, и от этого мужчина сорока лет начинает бояться закрытых дверей в собственной квартире. Он говорит, что таблеток от этого нет, потому что таблетки от давления, а не от того, что его подняло.

Он говорит, что этому надо дать место.

Не выговорить, а именно отнести — куда-нибудь, физически, ногами, регулярно. Он говорит, что мозг устроен просто и что если делать одно и то же в один и тот же день, то через полгода тело начинает ждать этого дня и в остальные дни отпускает.

— Что носить? — спрашивает Кожин.

— А что вы с собой под землю берёте?

— Хлеб.

— Вот хлеб.

— Так соли же там… — говорит Тиунов и не заканчивает.

— Соль отдельно, — говорит Гиляров. — Пачку. Наверху ведь солят.

Он говорит, куда. Не на площадку рудника — там охрана, туда не пройти и незачем светиться. Есть вентиляционный ствол два-бис, в лесу, за сухостоем, три километра от крайних домов. Он не заварен и заварен не будет, потому что через него из четвёртой панели идёт естественная тяга, и это проектное решение, и его не отменят.

— Оттуда идёт воздух, — говорит Гиляров. — Из четвёртой.

Это единственная фраза, после которой никто не переспрашивает.

— Это что, поминки? — говорит Шульгин.

— Нет.

— А что?

— Поминки — это когда один раз, — говорит Гиляров.

Шульгин смотрит на него. Гиляров смотрит в ответ спокойно, и первым отводит глаза Шульгин.

— Я не пойду, — говорит он.

— Не ходите.