Алексей Хромов – Верхосолье (страница 10)

— И что будет?

— Ничего не будет, — говорит Гиляров. — Вы просто пропустите свою неделю, и её возьмёт кто-нибудь другой.

Слово «неделя» произносится здесь впервые.

Дальше идёт обсуждение, и обсуждение это бытовое.

Спрашивают, каждому ли ходить или по очереди. Отвечено: по очереди, иначе тропу набьют и станет видно. Спрашивают, в какой день. Отвечено: в свой, кому когда удобно, лишь бы раз в неделю. Спрашивают, что делать со старым, если лежит. Гиляров думает несколько секунд и говорит: забирать и уносить, потому что мусорить там нельзя.

Спрашивают, говорить ли жёнам.

Гиляров говорит, что это личное дело каждого и что он бы сказал, потому что скрывать от жены поход в лес по четвергам — само по себе нагрузка.

Пепеляев спрашивает, надолго ли это.

— На три месяца, — говорит Гиляров. — Потом посмотрим по самочувствию.

5

График составляется на месте, на обороте листа из журнала учёта.

Порядок определяется по алфавиту, потому что так проще всего и потому что ни один другой порядок не был бы никем принят. Против каждой фамилии ставится дата — четверг. Всего в списке девять строк, а даты идут до конца сентября, то есть на четыре круга.

Шульгин в списке есть. Против его фамилии Гиляров ставит дату так же, как остальным, и вслух этого не оговаривает.

Внизу листа приписано: «врем., на 3 мес., далее по самочувствию».

Лист вкладывается в тетрадь. Тетрадь ставится на полку над столом, слева, к стенке.

Занятие заканчивается в восемнадцать ноль пять. Девять человек выходят, в коридоре кто-то смеётся над чем-то не относящимся к делу, и этот смех слышен на лестнице.

Гиляров моет одиннадцать кружек и ставит их вниз донышками на полотенце. Выключает плитку. Выливает из чайника остаток, ополаскивает, ставит на табурет. Закрывает форточку. Стулья — девять из круга — сдвигает к стене, а три, стоявшие у стены, не трогает.

В восемнадцать сорок он выходит и запирает кабинет.

6

По дороге домой он заходит в магазин на Горняков.

Берёт буханку чёрного и пачку соли крупного помола, килограмм. Продавщица спрашивает, чего он такой поздний, он отвечает, что был на работе. Она заворачивает хлеб в бумагу и говорит, чтобы шёл осторожнее, потому что у котельной разрыли.

Домой он не заходит.

От крайних домов до границы сухостоя — километр по бетонке, дальше по просеке. Сухостой начинается сразу, без перехода: только что был живой лес с подлеском и с птицами, и вот стоит серое, и подлеска нет, и птиц нет.

Здесь очень тихо.

Тихо не как в лесу, а как в помещении: звук не разносится, а гаснет в двух шагах, и собственные шаги слышно только под собой. Снег сошёл ещё в апреле, и почва под ногами голая, серая, и на ней ничего не растёт даже в июне.

Идти по сухостою неудобно. Стволы стоят часто, ветки на них сухие и ломкие, и они не сгнили, потому что здесь нечему гнить: соль держит дерево так же, как держит всё остальное. Гиляров идёт, отводя ветки предплечьем, и ветки не пружинят, а отламываются с сухим щелчком, и каждый щелчок слышен отдельно и никуда не улетает.

На полпути он останавливается и перекладывает пакет в другую руку.

До оголовка — восемьсот метров.

Оголовок два-бис — бетонный цилиндр в человеческий рост, диаметром метра три, с чугунной решёткой сверху и с боковым лазом, закрытым щитом. На щите висит замок. Замок амбарный, ржавый, дужка в масляной плёнке.

Гиляров кладёт пакет на бетон и берётся за решётку.

Из решётки идёт воздух.

Он идёт ровно, без порывов, и он тёплый — заметно теплее вечернего, градусов на десять, — и он влажный, и он пахнет вымытым полом.

Гиляров стоит, держась за прутья, минуты три. Потом снимает руку и смотрит на ладонь: на ней осел белый налёт.

Он вытирает ладонь о брюки.

Потом развязывает пакет, достаёт хлеб, снимает с него бумагу и кладёт хлеб прямо на бетон, у решётки. Рядом ставит пачку соли, надорвав уголок.

Бумагу он складывает вчетверо и убирает в карман, потому что бросать здесь бумагу незачем.

Обратно он идёт быстро, потому что темнеет.

Глава 5. Поминальная соль

1

Восьмой день начался в четыре утра, потому что в четыре Лапин проснулся и больше не заснул.

За стеной гудело. Он уже привык и почти не слышал этого — так же, как перестаёшь слышать холодильник, — но в четыре утра, когда весь дом стоял, гул был единственным звуком в мире и шёл он не из трубы, а откуда-то сбоку и снизу, ровный, без всякой периодичности.

Лапин лежал на спине и смотрел в потолок, на котором от уличного фонаря лежала полоса.

В шесть он встал, побрился холодной водой, потому что горячую давали с шести и она ещё не дошла, и вышел на улицу.

Пахло хлебом.

Он остановился на крыльце, потому что это было неправильно: в шесть двадцать утра, в апреле, в городе, где ветер идёт с отвалов и приносит пыль, над улицей Первомайской стоял ровный, густой, тёплый запах чёрного хлеба, и в нём не было ничего от булочной — так пахнет не там, где хлеб продают, а там, где его печь начали часов восемь назад и не останавливались.

Он пошёл на запах.

Пекарня оказалась в глубине двора за поликлиникой: одноэтажный корпус в четыре окна, ворота, разгрузочная площадка, синяя вывеска «Хлебокомбинат» с отвалившейся буквой. Из ворот выезжала «Газель». За ней шла вторая.

Женщина в белом халате и в куртке поверх халата курила у ворот, держа сигарету в кулаке, как держат на морозе.

— Здравствуйте, — сказал Лапин. — Вы работаете?

— С одиннадцати вечера работаем.

— А обычно?

— Обычно с трёх. — Она посмотрела на него без интереса. — Вы из газеты, что ли?

— Нет.

— А то ездят.

Она докурила, затоптала и открыла ему дверь плечом.

Внутри было жарко, градусов под тридцать, и стоял такой плотный запах, что Лапин почувствовал его во рту. Вдоль стены на стеллажах в три яруса стояли лотки, и в лотках лежал чёрный хлеб — кирпичики, тёмные, с мучным следом на боку, ещё горячие, и от них поднимался пар и уходил под потолок, где висели трубы.

— Сколько тут?

— На сегодня тысяча двести.

— А в обычный день?

— Триста двадцать, — сказала женщина. — Ну, триста пятьдесят, если суббота.

Лапин достал блокнот.

— Заказ откуда?

— Из администрации бумага, но это так, для порядка. Мы и без бумаги знаем. — Она подтянула лоток и переставила его выше. — Мы это с восемьдесят седьмого печём.

— Ежегодно?

— Каждое двенадцатое. — Она вытерла руки о халат. — Раньше ещё больше пекли, население было. Сейчас вот тысяча двести, и то к трём часам разберут.