Алексей Хромов – Верхосолье (страница 12)

— Ну, помянем.

И всё.

Люди пошли к столам. Они шли не толпой, а как-то само собой упорядочившись, брали кусок хлеба, макали угол в миску с солью, отходили и ели. Ели молча и быстро. Некоторые крестились, некоторые нет, и никто не смотрел, кто как. Женщина в красном пуховике кормила с руки ребёнка лет четырёх, отщипывая ему по кусочку и обмакивая за него.

Пахло хлебом и мокрым асфальтом.

К третьему столу подошла трёхногая собака, и ей дали хлеба сразу трое, и она съела у первого, а от второго и третьего отошла, потому что уже не хотела.

Лапину тоже дали.

Он не заметил, кто именно вложил ему в руку кусок, — рука была женская, в вязаной перчатке без пальцев, и она исчезла в толпе прежде, чем он повернулся. Кусок был тяжёлый и ещё чуть тёплый в середине.

— Макайте, — сказал отец Владимир. — Тут не откажешься.

Лапин макнул угол в миску, которую держал перед ним подросток лет пятнадцати, и откусил.

Соль была крупная и не растворялась сразу. Она хрустела на зубах и жгла нёбо, и вкус её был не такой, как у обычной: горше и как будто с металлом, и от неё почти сразу свело рот, и захотелось пить. Хлеб был плотный, кисловатый, хороший.

Он стоял и жевал, и вокруг стояли и жевали четыреста человек, и никто не произносил ни слова, и был слышен только этот звук — четыреста человек, которые едят.

Звук был неприятный.

Лапин не сразу понял почему, а потом понял: обычно, когда люди едят вместе, они при этом говорят, и жевание уходит в разговор, как шум мотора уходит в дорогу. Здесь разговора не было, и оставалось только оно — мягкое, влажное, множественное, идущее со всех сторон одновременно.

Он посмотрел на лица.

Никто не плакал. Это было следующее, чего он не ожидал: за четыре сотни лиц — ни одного заплаканного, ни одного скорбного, ни одного торжественного. Лица были сосредоточенные и слегка усталые, такие, какие бывают у людей, делающих привычную работу, которую нельзя сделать плохо: у женщин, вяжущих на автомате, у мужчин, забивающих гвоздь.

Старуха рядом с ним доела, отряхнула ладони одну о другую и сказала в пространство:

— Ну вот и слава богу.

— За кого поминаем? — спросил Лапин.

Она повернулась. Ей было лет восемьдесят, лицо было маленькое и приветливое.

— Как за кого. За наших.

— За тех, кто на руднике?

— За наших, — повторила она с той же интонацией, и в этой интонации не было ни уклонения, ни раздражения — она просто дала тот же ответ, потому что вопрос был тот же.

Потом добавила, уже отходя:

— Вы кушайте, кушайте. Что стоите с ним.

Всё кончилось за одиннадцать минут.

Лапин засёк начало и засёк конец. В двенадцать одиннадцать столы стояли пустые, люди уже двигались к дороге, и двое мужчин снимали клеёнку и складывали козлы.

Уходя, почти каждый трогал обелиск.

Не все и не демонстративно: проходя мимо, клали ладонь на бок камня, на ту самую выемку, и шли дальше, не сбавляя шага, — так трогают дверной косяк в родительской квартире. Дети доставали до нижнего края и тоже трогали. Один мужчина не тронул, и Лапин проследил за ним взглядом: тот дошёл до угла, остановился, вернулся, положил руку и пошёл обратно уже спокойно.

Мусора после четырёхсот человек не осталось никакого.

У подножия обелиска, с северной стороны, стояла нетронутая буханка и рядом с ней синяя пачка соли с надорванным углом. Их никто не убрал, и убирать, судя по всему, не собирались: мужчины с козлами обошли это место, как обходят клумбу.

Валя Рыкова стояла у стола ближе к обелиску.

Она взяла хлеб, как все. Лапин видел, как она взяла — двумя пальцами, аккуратно, — и как ответила что-то женщине рядом, и как повернулась, и как в повороте, движением до того привычным, что оно не читалось как движение, опустила руку в карман форменной куртки.

Из кармана рука вышла пустой.

Она пошла к машине, и по дороге сказала что-то мужчине с козлами, и мужчина засмеялся.

4

Кожин догнал его у остановки.

Он шёл медленно и всё же догнал, потому что Лапин стоял.

— Марк Витальевич. Вы в ДК-то идите, там чай. — Он говорил приветливо, чуть задыхаясь. — А то вы всё один да один.

— Пойду.

— Идите, идите. — Кожин посмотрел на пустые столы, которые уже разбирали. — Хорошо прошло сегодня. Спокойно.

— А бывает не спокойно?

— Ну как. — Он поправил шарф. — В две тысячи первом было нехорошо. Ну там повод был.

Он сказал это и пошёл дальше, и Лапин пошёл рядом, и метров тридцать они шли молча.

— Какой повод?

— Так провалилось же тогда, — сказал Кожин с лёгким удивлением, что приходится объяснять. — На двадцать первом километре. Вы разве не читали?

— Читал.

— Ну вот.

Он остановился у перехода, посмотрел налево, посмотрел направо, хотя машин не было ни одной, и перешёл дорогу.

Чай был в ДК, в фойе, и туда пришли не все, а человек шестьдесят: те, кто постарше, и те, кому было куда не спешить.

В фойе стояли столы с кружками, два титана, вазочки с карамелью. Горела половина ламп. Со стены смотрел стенд «Наши ветераны» с выцветшими фотографиями, и рядом другой стенд, пустой, с одними следами от скотча.

Лапин взял кружку и постоял с ней минут десять, слушая.

Говорили о ценах на дрова. О том, что автобус в Березники теперь в шесть двадцать, а не в шесть. О внуках. Об аварийном фонде и о списках — вот это обсуждали дольше всего, подробно и деловито, кого в какую очередь и кому какие метры, и в этих разговорах не было ни слова о том, зачем все здесь собрались.

К часу фойе опустело.

Кружки стали сносить в подсобку за титанами — узкую комнату с двумя раковинами, стеллажом и запахом мокрой тряпки. Лапин зашёл туда с собственной кружкой, потому что ставить её было больше некуда.

У раковины стоял старик и мыл посуду.

Он был невысокий, сухой, в сером свитере с подвёрнутыми рукавами, и мыл он аккуратно и быстро: намыливал губкой, ополаскивал, ставил вверх дном на решётку, и на решётке уже стояло штук сорок кружек ровными рядами.

— Ставьте сюда, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я помою.

— Мойте.

Лапин вымыл свою кружку и поставил рядом с остальными. Старик подвинул её на полсантиметра, чтобы стояла в ряд.

— Вы из Перми, — сказал он.

— Из Перми.

— Как вам у нас?

Лапин помолчал. Старик не торопил: он домыл ещё две кружки, потом взял полотенце и стал вытирать руки, палец за пальцем.

— Соль у вас горькая, — сказал наконец Лапин.