Алексей Хромов – Верхосолье (страница 13)

— Магния много. — Старик кивнул. — В нашей больше магния, чем в покупной. От неё пить хочется и давление к вечеру. Я в этот день всегда говорю — не наедайтесь, а меня никто не слушает.

— Вы врач?

— Фельдшер. Бывший. — Он повесил полотенце на батарею, расправил. — Здравпункт закрыли в две тысячи девятом, а я к тому времени десять лет как на пенсии. Так что я никто, я тут чашки мою.

— Давно моете?

Старик посмотрел на него — коротко, спокойно, снизу вверх.

— С восемьдесят шестого, — сказал он. — Тогда, знаете, не было принято, чтобы мужчина мыл. Так и повелось.

Он открыл шкафчик, достал коробку с чаем, поставил на место, закрыл. Движения у него были очень экономные.

— Вы про хлеб хотите спросить, — сказал он.

— Хочу.

— Спрашивайте.

— Зачем соль?

— А вы как думаете?

— Я не думаю, — сказал Лапин. — Я спрашиваю.

Старик засмеялся — тихо, одним выдохом.

— Правильно. — Он вытер краем полотенца капли с борта раковины. — Хлеб с солью — это то, что горняк берёт с собой вниз. Только соль вниз не берут, там её и так. А наверху солят. Вот и всё объяснение, никакой мистики. Люди делают то, что умеют, а умеют они кормить.

Он сказал это и посмотрел в окно, и в окне был двор ДК и мусорные баки.

— Тут ведь в чём беда, — сказал он. — Когда человек кого-то потерял, ему хочется что-то сделать руками. Не подумать, не поговорить — сделать. А сделать нечего. И вот они раз в год руками делают. Двенадцать минут, и человеку легче на месяц. Я это тридцать лет наблюдаю и другого такого средства не знаю.

— Одиннадцать, — сказал Лапин.

— Что?

— Одиннадцать минут. Я засекал.

Старик посмотрел на него ещё раз, и на этот раз смотрел дольше.

— А остальные дни в году что? — спросил Лапин.

— В смысле?

— Двенадцать минут раз в год — это немного. Вы сказали, легче на месяц. Значит, одиннадцать месяцев человек как-то живёт сам.

Старик поставил кружку и ответил не сразу.

— Ну, у кого как, — сказал он. — Кто-то сам. Кто-то ко мне ходит.

— Ходят до сих пор?

— Ходят. По четвергам. — Он снял с батареи полотенце, встряхнул, повесил обратно ровнее. — Здравпункта нет, а комната осталась, её не заперли, потому что ключ у меня. Приходят человек шесть-семь, кто когда. Чай пьём.

— И вы их лечите?

— Я им давление меряю, — сказал старик. — Больше я ничего не умею.

Он сказал это спокойно, глядя в раковину.

— Вы, я вижу, спите плохо, — сказал он.

— Нормально сплю.

— Ну и хорошо.

Он взял с решётки первую кружку и стал переставлять их на стеллаж, по восемь в ряд.

— Вы у нас надолго?

— По обстоятельствам.

— Это правильно. — Кружки шли одна за другой, дно к дну. — А то у нас как: приезжают на две недели, пишут, уезжают, и потом у меня в феврале люди. — Он поставил очередную кружку и не сразу отпустил её. — Мой город плохо переносит, когда про него пишут.

Пауза была недлинная.

— Наш город, — сказал он.

Он поправил кружку и взял следующую.

5

Валя ждала его на улице, у машины, и курила, чего он за восемь дней ни разу не видел.

— Дождались?

— Да я не вас, — сказала она и затушила о подошву, а окурок убрала в карман. — Я тут просто стою.

Они постояли. С отвалов, с той стороны, шёл низкий свет, и небо над ними уже начинало белеть, хотя было только начало третьего.

— Кто мыл чашки? — спросил Лапин.

— В подсобке?

— В подсобке.

— Так Серафим Ильич.

Лапин достал блокнот, но не открыл.

— Гиляров?

— Гиляров. — Валя пожала плечами. — Он фельдшер бывший. Он тут всех лечил, лет сорок. Ему сейчас семьдесят восемь.

— Он в деле проходит?

— Нет.

— А почему нет?

Валя посмотрела на него — и он потом, вечером, ещё раз прокрутил эту паузу и не сумел решить, была она или не была.

— По существу нечему проходить, — сказала она. — Он не работал на руднике, он в здравпункте сидел. У него в восемьдесят шестом самая тяжёлая работа была — справки выписывать.

Она открыла дверцу.

— Поедете? Я вас до гостиницы.

— Я пешком.

Он дошёл до Первомайской минут за двадцать. По дороге ему трижды сказали «здравствуйте» незнакомые люди, и один мужчина у подъезда протянул ему кусок хлеба и очень удивился, когда Лапин отказался.

Дорога шла мимо обелиска.

Хлеб и соль у подножия лежали на месте. Лапин сбавил шаг, посмотрел и пошёл дальше, и уже метров через сто подумал, что надо было сфотографировать, и решил, что сделает это завтра.

Завтра там ничего не было.