Алексей Хромов – Верхосолье (страница 16)

Два ящика вынесли к обеду.

Подвал был сухой не весь. Журналы за девяносто первый — девяносто четвёртый шли волной, страницы слиплись блоками, и там, где стояли штампы, чернила расползлись в фиолетовые облака. Лапин разлеплял их черенком ложки, найденной в столе, и работал в куртке, потому что батарею в кабинете перекрыли ещё в марте.

К четырём часам у него были чёрные пальцы и запах подвала в рукавах.

2

К шести вечера он выписал на отдельный лист следующее.

Убийств, статья сто пятая, за период с двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года по четвёртое апреля две тысячи шестнадцатого — ноль.

Он проверил дважды, потому что цифра ноль в такой графе означает не отсутствие преступлений, а отсутствие учёта. Он сверил журналы с электронной базой за десять лет, потом поднял отказные материалы, потом посмотрел статистику смертности в загсе по внешним причинам. Сходилось. Ни одного.

Причинение тяжкого вреда, повлекшее смерть, — два случая: тысяча девятьсот девяносто второй и тысяча девятьсот девяносто восьмой. Оба бытовые, оба в состоянии опьянения, оба с явкой с повинной в первые сутки.

Кражи: в среднем девятнадцать зарегистрированных в год на девять тысяч населения. По краю в пересчёте на ту же численность выходило от семидесяти до восьмидесяти.

Разбоев и грабежей за тридцать лет — семь.

Угонов — один, тысяча девятьсот девяносто первый год, машину нашли в тот же день у соседнего подъезда.

Заявлений по семейно-бытовым конфликтам — сорок одно за десять лет, что было втрое ниже среднего по краю и вчетверо ниже, чем в Кизеле, который Лапин знал наизусть и с которым сравнивал автоматически.

Он посидел над этим листом минут двадцать.

Потом достал второй лист и выписал то, что не сходилось.

Самоубийств за тридцать лет — двести шесть.

Он пересчитал. Двести шесть. В среднем семь в год при населении, которое за это время упало с восемнадцати тысяч до девяти. В пересчёте на сто тысяч населения получалось шестьдесят с чем-то против краевых тридцати восьми, причём краевые тридцать восемь сами по себе были одними из худших в стране.

Мужчин — сто семьдесят девять. Женщин — двадцать семь.

Способ: повешение — сто шестьдесят один случай.

Он подчеркнул это число дважды и написал сбоку: «в петлю, не с моста, не таблетки».

Дальше шло то, чего он не видел никогда.

Явок с повинной за десять лет — восемьдесят четыре при трёхстах девятнадцати зарегистрированных преступлениях. То есть каждый четвёртый шёл сам.

А в отдельной папке, которую дознаватель отдала ему со словами «это у нас чудики», лежали материалы по самооговорам. Их было три.

В две тысячи девятом мужчина сорока трёх лет пришёл и заявил, что это он в две тысячи седьмом сбил на трассе женщину. Женщину сбил другой человек, установленный, осуждённый и отбывший срок. Заявителю объяснили. Он пришёл ещё раз через неделю.

В две тысячи двенадцатом женщина шестидесяти одного года написала заявление о том, что она виновата в пожаре в доме по Горняков, четырнадцать. Пожар был от электропроводки, заключение имелось. Она принесла своё заявление трижды.

В две тысячи пятнадцатом подросток семнадцати лет сознался в краже из магазина «Магнит». Кража была, но по камерам её совершил другой подросток, который к тому моменту уже сознался тоже.

Он сложил три листка обратно в папку и завязал тесёмки.

Потом, уже под лампой, разложил двести шесть по месяцам.

Он делал это без всякой цели, просто потому, что руки требовали работы, а голова отказывалась думать: чертил на обороте сводки двенадцать столбиков и ставил палочки.

Февраль — тридцать один. Май — двадцать девять. Ноябрь — двадцать четыре. Январь — двадцать два.

И апрель — четыре.

Он посчитал апрель ещё раз, потому что решил, что пропустил лист. Не пропустил. За тридцать лет в апреле в Верхосолье повесились четверо, и ни один из этих четырёх случаев не приходился на период с восьмого по двадцатое число.

Лапин посмотрел на свои столбики.

В любом городе России, который он знал, апрель и май стоят рядом и оба высокие: весна вынимает из человека последнее. Здесь май был вторым по счёту, а апрель — самым низким месяцем в году, ниже июля, ниже августа, ниже сентября.

Он не стал этого нигде записывать. Он свернул листок со столбиками вчетверо и убрал во внутренний карман, к блокноту.

3

Ситников зашёл в половине седьмого, поставил на стол чайник и две кружки.

— Ну как, нашли?

— Нашёл.

— Что?

— У вас тридцать лет нет убийств.

Ситников сел на стул для посетителей, отодвинув его от стены, и было видно, что он этого ждал и что ему приятно.

— Двадцать девять с половиной, — сказал он. — Я тут с двухтысячного. При мне ни одного. Я в Березниках десять лет отработал, там за неделю бывало три. А тут… — он развёл руками. — Тут люди другие.

— В каком смысле другие?

— В хорошем. — Ситников налил себе. — У меня, знаете, самая тяжёлая работа какая? Пьяных развозить. И то не по вызову, а так, увидел — отвёз. У меня участковый одна на весь город, и она справляется. Одна, Марк Витальевич!

— А двести шесть?

Ситников поставил кружку.

— Это другое.

— Это тоже смерть.

— Это другое, — повторил он, и было слышно, что фраза не его и что он её где-то взял. — Это, знаете, город такой. Тяжёлый город. Мужикам деваться некуда, работы нет, комбинат сокращает с девяносто седьмого. Вот и…

Он не договорил и посмотрел в окно.

— У меня в позапрошлом году сосед, — сказал он через паузу. — Володя. Мы с ним лодку вместе делали, три года делали. В апреле спустили, в мае он повесился. И записки нет.

— В апреле спустили?

— В апреле. — Ситников усмехнулся без всякого веселья. — Знаете, что смешно? Лодка эта у меня стоит. Хорошая лодка. Я на ней не был ни разу.

Он допил и встал.

— Вы про самооговоры смотрели?

— Смотрел.

— И как вам?

— Никак, — сказал Лапин. — Я такого не видел.

— А я видел, — сказал Ситников. — Каждый год вижу. Знаете, что я думаю? Им надо, чтоб их за что-нибудь. Вот прямо надо. Женщина эта, с пожаром, — она мне так и сказала: я, говорит, не спорю, что проводка. Я говорю: ну и всё тогда. А она: а мне-то что теперь делать?

Он забрал свою кружку.

— Я ей выписал штраф за ложный вызов, — сказал Ситников от двери. — Она заплатила и больше не приходила. Так что метод есть.

Он ушёл, а через минуту вернулся и встал в проёме.

— Марк Витальевич. Вы это… — Он подбирал слова и не подобрал. — Вы не думайте, что я тут дурака валяю. Я про цифры знаю. Я, когда пришёл, первое, что сделал, — поехал в Березники, в наркологию, и спросил, чего у нас так с петлями. Мне там доктор говорит: а у вас пьют мало. Я говорю: как мало, я же вижу. А он: по вашей демографии должны втрое больше. У вас, говорит, город трезвее нормы и вешается вдвое чаще нормы, и это, говорит, одно и то же.

— В каком смысле одно и то же?

— Не знаю, — сказал Ситников. — Я не понял и переспрашивать не стал.