Алексей Хромов – Спас на дне (страница 7)
— Гром. Сухая гроза, вы же читали. Гремело всю ночь, без дождя. Как будто кто-то двигал на небе мебель.
— Вы подошли к месту?
— Подошёл? Нет. Побежал — в обратную сторону, к ребятам. Мне было двадцать два года, я за них отвечал.
— Все были на месте?
— Все. — Лунин чуть наклонил голову. — Бог миловал.
Чайник закипел. Лунин встал, налил, поставил чашку перед Архиповым и снова сел в угол. Чай был тёмный и пах чабрецом — первое в Ясноводске, что не пахло тиной.
— Вы его хорошо знали? — спросил Архипов.
— А кто его здесь не знал? — Лунин смотрел не на него, а на свои руки, лежащие на коленях, чистые, красные от мыла. — Мама у него в приёмной работала. Недолго. Он город построил, Глеб Андреевич. Жильё, санаторий, больницу. Колбаса в магазинах была. Мы все при нём выросли.
— И трагически погиб.
— Трагически погиб, — повторил Лунин, и слова в его голосе легли так гладко, как ложатся слова, которые повторяли много раз, пока они не стали круглыми, как те буквы на доске.
— Не в восемьдесят восьмом.
Лунин поднял глаза.
— Это вам эксперт сказал?
— Это видно.
— Вода у нас на дне холодная, Глеб Андреевич. Ил. Сохраняет. — Он помолчал. — Бог даст, эксперты разберутся.
«Бог даст» он произнёс так, что дальнейший разговор об этом стал как будто неуместен. У Архипова был готов следующий вопрос, и он заметил, что закрыл рот, так его и не задав. В области его называли «сухарём». Здесь его развернули одним словом, как лавку.
— Дети, которые его нашли, — сказал Архипов. — Вы их знаете?
— Костю Пахомова? — Лунин не удивился, что об этом зашла речь, и не удивился, что знает. — Хороший мальчик. Считает всё. Ступеньки, ворон, свечки на канун. Мать у него по воскресеньям у нас, на ранней, после ночной смены — приходит и засыпает стоя. — Он помолчал. — Вы их не ругайте, Глеб Андреевич. Они ведь не виноваты, что нашли. Искать — не грех. Грех — когда найдёшь и отвернёшься.
— А если найдёшь и не скажешь?
— А это, — сказал Лунин мягко, — смотря кому не скажешь.
— Девочка видела у колокольни лодку. Ночью, с фонарём.
— На Спас у нас с фонарями плавают. — Лунин посмотрел в окно, в дым, туда же, куда смотрел Архипов с крыльца. — Но до Спаса ещё три недели.
— Тогда кто?
— А кто у нас ночью плавает, Глеб Андреевич? Рыбаки. Или кому не спится. В такую жару многим не спится.
— Вам?
— Мне? — Он улыбнулся. — Я не гребец. Я на вёсла двадцать лет не садился. Даня вон и то чаще.
— Вы всё время говорите «мы», — сказал Архипов. — Кто — мы?
— Приход. Город. — Лунин развёл чистыми ладонями. — Вы теперь тоже немножко «мы», раз приехали. Здесь по-другому не получается. Здесь все при ком-нибудь.
Он помолчал, глядя на свои руки.
— Теперь его надо похоронить. — По-человечески. Мы похороним. Город придёт. Раб Божий Лев столько лет ждал.
— Ждал чего?
— А чего ждут, Глеб Андреевич? — Лунин улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, тёплая, из тех, что бывают у врачей в детских поликлиниках. — Чтобы о них вспомнили.
В груди у Архипова сдвинулся знакомый шкаф. Он сидел прямо и дышал носом, на четыре счёта. Ингалятор лежал в кармане, и он знал, что не достанет его — не здесь, не при этом человеке, — хотя не смог бы объяснить почему.
— Здесь хорошо дышится, — сказал Лунин, будто в ответ. — Сруб. Дерево дышит за нас.
Потом он сказал, всё так же тихо, глядя на Архипова с какой-то даже нежностью:
— Вы меня никак не называете, Глеб Андреевич.
— Простите?
— За весь разговор — ни разу. Ни по имени, ни по сану. Это ничего. Многим неловко называть чужого человека отцом.
— Мне не неловко.
— Конечно, — сказал Лунин.
Он встал, взял с блюдца просфору, которую Архипов так и не тронул, и вложил её Архипову в руку — сам, своей рукой, сомкнув ему пальцы, как вкладывают ребёнку монету.
— Возьмите. Даня пёк. Сегодня.
Проводил он его до двери сторожки, и кошки пошли следом, все семь, цепочкой.
— Глеб, — сказал Лунин на пороге, как будто пробуя имя на вес. — Вас ведь Глебом крестили? Хорошее имя. Страстотерпец. — Он смотрел не на Архипова, а куда-то ему за плечо, на дым над водой. — Его ведь брат убил. Родной. За отцово место. А он даже не защищался. Сидел в лодке и ждал.
— Меня не крестили, — сказал Архипов.
— Это ничего, — сказал Лунин. — Имя-то всё равно дали.
4
В часовне Даниил стоял у столика со свечами и складывал записки в стопку, выравнивая края. Когда Архипов проходил мимо, он поднял голову.
— Напишите, — сказал он. — О здравии, об упокоении. Отец Арсений прочтёт.
Архипов хотел сказать «нет». Вместо этого он взял бланк — «О здравии» уже было напечатано сверху, с крестиком, — и карандаш на бечёвке. Бечёвка оказалась короткой: чтобы писать, пришлось наклониться к полке, и она держала его руку у самой стены, как держат на поводке.
Он написал «А».
Потом карандаш остановился. Архипов смотрел на букву. Буква была большая, печатная, с перекладиной чуть ниже, чем надо. Дальше рука не шла, как не идёт по ступенькам нога, когда в темноте кончилась лестница.
Он положил карандаш. Карандаш качнулся на бечёвке и стукнул о стену.
— Я не местный, — сказал Архипов.
— Здесь все имена читаются, — сказал Даниил. — Отец Арсений ни одного не пропускает.
Архипов вышел. На крыльце, обернувшись — зачем, он потом не мог себе объяснить, — он увидел через открытую дверь, как Даниил берёт его бланк с одной буквой, аккуратно, двумя пальцами, складывает пополам, разглаживает сгиб ногтем и опускает в прорезь с надписью «О здравии».
Возле валуна он замедлил шаг. Бронзовая доска была в тени берёзы, и светлое место на ней, где раньше было имя, тускло блестело, как блестит натёртая ручка двери, за которую берутся все. Архипов заметил, что его рука поднялась — сама, на полдороге, ладонью вперёд, — и опустил её. Потом вытер ладонь о брюки, хотя ничего не трогал.
В машине было сорок градусов. Архипов положил просфору на пассажирское сиденье, на книжку, и она легла усатому лицу прямо на лоб, печатью вверх — крест над волной. Он смотрел на это какое-то время. Потом завёл мотор, чтобы крутился хотя бы вентилятор.
Телефон дрогнул. Кравец: «Эксперт приехал. В 13. Грачёв ассистирует, морг забит».
Архипов открыл блокнот. Под вчерашним «1966» он написал: «23:38. Командирские». Подумал и приписал: «отец?» — и тут же зачеркнул, плотно, в несколько линий, так что осталось одно чёрное пятно и вопросительный знак, который он зачеркнуть забыл.
Над водой, там, где должна была быть колокольня, дым оставался чуть темнее, чем везде.
На часы, думал Архипов, смотрят в двух случаях: когда опаздывают и когда ждут. Ночью на берегу, в двадцать два года, опаздывать было некуда.
Глава 4. Дважды умерший
1