Алексей Хромов – Спас на дне (страница 5)
Кравец и Гена посмотрели на него.
— В смысле? — сказала Кравец.
— Их стригли. Ровно, ножницами, регулярно. Потом перестали. — Он услышал свой голос со стороны: ровный, чуть громче, чем нужно. — Утопленникам ногти не стригут. Следовательно, какое-то время за пожилым человеком осуществлялся уход.
— Эксперт скажет, — сказала Кравец.
В груди у Архипова что-то сдвинулось и встало поперёк, как шкаф в узком коридоре. Он отвернулся к стене, достал ингалятор, встряхнул — погремушкой, по звуку — и вдохнул. Задержал. С края стола капало: раз — пауза — раз. Кафель на стене был жёлтый, и в одной плитке кто-то давно отбил угол.
Когда он повернулся, Кравец смотрела не на него, а на ингалятор у него в руке. Потом отвела глаза.
— Пятаки у меня, в пакете, — сказала она. — Посмотрите?
— Завтра.
Гена потянул простыню на лицо. Движение было медленное, и прежде чем ткань легла, Гена пригладил ладонью пробор — быстро, в последний раз, как мать приглаживает сыну вихор перед школьной фотографией.
6
Вечером Кравец отдала ему материал восемьдесят восьмого года — копию, четырнадцать листов в картонной папке с завязками.
— Там немного, — сказала она. — Тогда много не писали.
В номере было тридцать один градус. Архипов знал это точно, потому что на стене висел пластмассовый градусник с рекламой «Ясноводского энергетика», и до ночи он смотрел на него чаще, чем на часы. Он лёг на кровать поверх покрывала, в трусах, положил на грудь мокрое полотенце и развязал тесёмки.
На обложке фиолетовыми чернилами, от руки: «Материал проверки по факту исчезновения гр. Шадрина Л., 1930 г. р., директора Ясноводской ГЭС».
За весь день он не услышал этой фамилии ни разу. Её не сказал начальник, не сказала администратор, не сказала Кравец, и не сказал Гена, который причесал этого человека на пробор. Она была здесь только на бумаге, фиолетовым.
— Шадрин, — сказал Архипов вслух, в пустом номере.
Ничего не произошло. Вентилятор гудел и не крутился. Где-то на Нагорном залаяла собака и перестала.
Внутри было то, что он и ожидал. Рапорт дежурного. Схема места на дамбе, от руки, с кривой стрелкой. Акт водолазов на полстраницы: «обследовано дно в районе... автомашина не обнаружена». Справка метеостанции: «В ночь с 18 на 19.08.88 грозовая деятельность без осадков». И объяснение свидетеля — одна страница, записанная круглым, почти школьным почерком:
«Я, Лунин А. В., 1966 г. р., освобождённый секретарь комитета ВЛКСМ Ясноводской ГЭС, в ночь с 18 на 19 августа около 23 ч 40 мин находился на берегу у дамбы, где проверял, нет ли на воде подростков из трудового отряда. При вспышке молнии видел автомашину ГАЗ-24 чёрного цвета, которая двигалась по дамбе от плотины без света фар. Кто находился за рулём, не видел. При следующей вспышке машины на дамбе не было. Звука удара не слышал из-за грома. С моих слов записано верно, мною прочитано».
Архипов прочёл это дважды. «При вспышке молнии». Он взял из книжки карандаш и записал в блокнот: «без фар — зачем?» Ниже: «удара не слышал — гром был? сухая гроза?». И ещё ниже, сам не зная зачем: «1966».
Ровесник. Двадцать два тогда, сорок четыре сейчас. Где-то в этом городе жил человек его возраста, который в ночь на Спас восемьдесят восьмого стоял на берегу и между двумя молниями видел, как чёрная машина без фар едет по дамбе, а потом — не видел.
Ингалятор, когда он встряхнул его в очередной раз, почти не отозвался. Запасной лежал в машине.
Он оделся и спустился — пять этажей, медленно, как несут полную чашку. Улица была пустая и тёплая, как нагретая ванна. Со стороны хлебозавода тянуло горячим хлебом — ночная смена, — и запах мешался с дымом, и было непонятно, где кончается одно и начинается другое. «Форд» стоял под фонарём, и весь, от крыши до колёс, был покрыт тонкой серой пылью. Пепел. За вечер с левого берега на город нанесло пепла, и машина стояла седая.
Запасной ингалятор лежал в бардачке, под конвертами. Чтобы его достать, пришлось взять конверты в руку. Их было одиннадцать. Он не пересчитывал — просто знал, сколько, как знают, сколько ступенек в собственном подъезде. Бумага была тёплая. На каждом в углу стоял синий штамп, и Архипов знал первое слово штампа — «Государственное» — и дальше не читал ни разу, как не читают дальше первой строки договор, который всё равно подпишешь.
Он положил конверты обратно, резинкой вверх, закрыл бардачок коленом и остался сидеть в машине, с закрытыми окнами, и дышал из нового ингалятора, и считал вдохи.
Через лобовое стекло, сквозь пепел, была видна плотина. Её верх отсюда, снизу, отмечала цепочка фонарей на парапете — жёлтых, размытых дымом, ровных, как бусины на нитке. Он смотрел на них без мысли, как смотрят на огни в поезде.
Один фонарь погас. Потом загорелся, а погас следующий. Потом следующий.
По гребню плотины шла машина. Её самой не было видно, только то, как она по очереди закрывала собой фонари, — медленно, ровно, без света фар. Какого она цвета, отсюда было не понять. Ночью все машины чёрные.
Где-то над серединой плотины фонари перестали гаснуть. Машина то ли доехала, то ли остановилась.
Архипов посмотрел на часы на приборной панели. Было 23:40. Часы спешили минуты на три, и он давно собирался их перевести.
Глава 3. Записки о здравии
1
Утром Архипов позвонил Кравец из буфета, где вместо завтрака дали варёное яйцо, ломоть батона и чай, который пах тиной так же, как вода из крана.
— Свидетель по восемьдесят восьмому. Лунин. Жив?
— Жив, — сказала Кравец. Было слышно, как она что-то жуёт. — Он теперь отец Арсений. Часовня на Камне, вы мимо проезжали.
— Священник.
— Иеромонах. — Она помолчала. — Вы с ним поаккуратнее.
— В каком смысле?
— В прямом. Его тут любят. Эксперт в двенадцать, я наберу. Я к детям.
Она отключилась. Архипов доел яйцо. Батон был свежий, ещё мягкий, и пах так сильно, что казалось, это не батон пахнет, а весь город, и буфет в нём — просто место, где этот запах собрали погуще.
Дорога на Камень шла по дамбе, мимо светлого пролёта ограждения, и сворачивала вверх, на обрыв, по гравию, который стрелял из-под колёс в днище. Наверху была площадка, три машины, велосипед, прислонённый к берёзе, и валун.
Валун был серый, гранитный, в рост человека, и на нём висела бронзовая доска. Архипов прочёл: «Здесь в ночь на 19 августа 1988 года трагически погиб директор Ясноводской ГЭС, почётный гражданин города…» Дальше шло имя, но имени не было. Бронза в этом месте была светлая, почти золотая, и буквы стёрлись до гладкого, так что прочесть их можно было разве что пальцами. Остальной текст стоял тёмный, в зелёной патине, чёткий, как в день отливки. Стёрлось только имя.
Пока он смотрел, мимо прошла старуха в белом платке. Она, не останавливаясь, приложила ладонь к светлому месту на доске — туда, где было имя, — перекрестилась и пошла к часовне. Так трогают перила, поднимаясь по лестнице, не думая, на ходу.
У крыльца она обернулась и посмотрела на него, прищурившись, как смотрят на солнце.
— Вы из области?
— Из области.
— Правду говорят, что он целенький? — Она спросила это шёпотом, подавшись к нему, и от неё пахло валерьянкой и хозяйственным мылом. — Что как живой лежит?
— Кто говорит?
— Все говорят. — Она подумала. — Двадцать два года под водой, а целенький. Это ж не всякого вода так держит. Это ж она, значит, его не брала.
— Почему не брала?
Старуха посмотрела на него так, будто он спросил, почему днём светло, поправила платок и, ничего не ответив, вошла в часовню. Дверь за ней закрылась мягко, на войлоке.
Часовня стояла на краю обрыва, белая, бревенчатая, маленькая, с одной маковкой, и из-за неё открывалось водохранилище — вернее, дым над ним. Там, где по расчёту Архипова должна была быть колокольня, дым был чуть темнее. Больше ничего видно не было.
2
Внутри было прохладно. Архипов не сразу понял откуда: сруб держал ночной холод, как термос, и отдавал его понемногу, и после улицы это было как войти в воду. Пахло воском, лампадным маслом и свежим хлебом, а под всем этим — едва-едва — тиной, потому что тиной в Ясноводске пахло всё.
Иконостас был маленький, в два ряда, с бумажными иконами под стеклом. Горели свечи. А на правой стене, отдельно от икон, в резном киоте с застеклённой дверцей, висела не икона.
Это была фотография. Крупный мужчина в двубортном костюме смотрел не в объектив, а чуть выше, как смотрят на площадь с трибуны. Широкие лацканы, тонкая полоска, на левом лацкане — значок. Костюм сидел на нём тесно, пуговицы тянули ткань. Перед киотом горела красная лампада, и её огонёк отражался в стекле как раз там, где у мужчины было сердце.
Архипов смотрел на полоску, на лацканы, на значок. Вчера этот костюм лежал на столе в подвале, обложенный мешками со льдом, и висел на своём хозяине, как на вешалке. Здесь он был ему тесен.
Он отметил это на склад и понял, что склад со вчерашнего дня заполняется быстрее, чем он успевает разбирать.
— Отец Арсений на кормлении, — сказал кто-то рядом. — Кошек кормит, за часовней. Благословил вас подождать.
Архипов не слышал, как он подошёл. Это был юноша лет девятнадцати, высокий и узкий, в чёрном подряснике, который на нём, в отличие от всего остального в этом городе, не был ни помят, ни мокр под мышками. Бледный, с коротко остриженными волосами, с лицом, на котором ещё ничего не было написано. В руке он держал фланелевую тряпочку и, пока говорил, протирал ею стекло киота — там, где уже было чисто.